Огоцкий растерял былую красоту. В трудах и заботах службы он полысел, зубы его испортились, кожа увяла. Ему уже давно перевалило за пятьдесят, и он казался бы располневшим, если бы не обычай русских офицеров безжалостно затягиваться ремнем. Таким образом, у Огоцкого была громадная грудь и маленькая голова; эта непропорциональность делала более заметным отсутствие шевелюре на приплюснутом черепе. Зато крестов на груди у Огоцкого было больше, чем волос на голове; но если высокое положение в обществе обеспечивало ему радушный прием во всех семействах, то не спасало его от утраты интереса к нему молодых женщин. Страсти, столь же пылкие, как в юности, но не вызывающие более ответных чувств, наложили отпечаток высокомерной печали на облик и манеры этой человека.
Огоцкий представился по всем правилам, как и положено истинному комильфо. Маркизу казалось, что он провел в высшем французском обществе всю жизнь. Менее заинтересованный наблюдатель заметил бы, что чрезмерное - враг хорошего, ибо граф излишне правильно говорил по-французски, слишком строго употреблял форму условного наклонения и прошедшего времени глаголов, его грация была чересчур выверенной, а любезность - искусственной. Огоцкий горячо поблагодарил кузину за доброту к племяннику и всем своим видом показал, что считает его ребенком, вызывающим всеобщую любовь, но никем не принимаемым всерьез. Он даже снисходительно пошутил насчет вчерашнего приключения Мурзакина, добавив, что заглядываться на француженок опасно, а сам он боится взгляда иных глаз больше, чем пушечных выстрелов. Сказав это, Огоцкий посмотрел на маркизу, и та ответила ему благосклонной улыбкой.
Маркиз так горячо просил о политической поддержке и с таким жаром защищал дело Бурбонов, что адъютант Александра не скрыл удивления.
- Неужели правда, господин маркиз, что эти правители оставили по себе добрые воспоминания? У нас сложилось совсем другое мнение, когда граф д’Артуа приехал просить покровительства у императрицы Екатерины Великой. Разве вы не слышали, как ему вручили чудесную шпагу, чтобы вновь завоевать Францию, и как вскоре ее продали в Англии?
- Ба! - воскликнул застигнутый врасплох маркиз. - Это случилось так давно…
- Граф д’Артуа был тогда юношей, и господин Огоцкий был также очень молод и не может этого помнить, - вставила маркиза.
Эта изящная лесть глубоко тронула Огоцкого. С тонкой проницательностью, которую проявляют женщины в делах такого рода, Флора де Тьевр нашла его уязвимое место и несколькими фразами достигла большего, чем ее муж многословными рассуждениями.
Господин де Тьевр, видя, что жена ходатайствует успешнее, чем он, и зная, что красота лучший довод, нежели красноречие, вышел из комнаты. Однако через минуту появился Мартен и вручил Мурзакину письмо, на которое тот захотел сейчас же ответить, для чего попросил позволения удалиться.
В передней он нашел особу, чей нищенский вид составлял разительный контраст с нарядно одетыми домашними слугами. Это был подросток лет пятнадцати-шестнадцати, невысокий, худой, с желтой кожей и грязными черными волосами, причудливо зачесанными на виски. Однако его лицо с черными блестящими глазами было красиво, подбородок покрывал ранний пушок. Паренек был в тесном зеленом сюртуке с золотыми пуговицами, казалось, извлеченном из корзины старьевщика, и в сорочке сомнительной чистоты; его хорошо повязанный черный галстук, походивший на военный, контрастировал с разорванным жабо, достаточно широким, чтобы прикрыть узкий жилет.
Это был парижский гамен, комично и вызывающе наряженный.
- Кто ты? - невольно вырвалось у Мурзакина, с отвращением взглянувшего на него. - Кто тебя прислал и что тебе от меня нужно?
- Я хочу поговорить с вашей светлостью, - ответил мальчишка с тем же презрением, какое только что выказали ему. - Разве это запрещено коалицией?
Эта дерзость позабавила русского князя, увидевшего тип, достойный изучения.
- Говори, - сказал он ему с улыбкой, - коалиция не возражает.
"Ладно! - подумал мальчишка, - все любят посмеяться, даже такие птицы…"
- Но я должен поговорить с вами наедине, - заметил он. - Я не вожу дела с лакеями.
- Дьявол! - воскликнул Мурзакин. - А ты высокомерен. Что ж, ступай за мной в сад!
Они открыли дверь, вышли на широкую аллею, протянувшуюся вдоль стены, и мальчишка без всякого смущения начал разговор.
- Я брат Франсии.
- Прекрасно, - отозвался Мурзакин, - но кто такая Франсия?
- Франсия, простите! Вы даже не удосужились узнать имя той, кого сбила ваша лошадь…
- А! Да-да! Я действительно не спросил ее имени. Как она?
- Спасибо, хорошо, а вы?
- Речь не обо мне.
- И то правда, она хочет поговорить с вами, ни с кем, кроме вас. А вы желаете этого?
- Конечно.
- Я схожу за ней.
- Нет, я не хочу, чтобы она приходила сюда.
- Почему?
- Это не мой дом. Я сам к ней приду.
- Тогда я пойду вперед, а вы следуйте за мной.
- Я не могу сейчас выходить, но через три дня…
- Ах да! Вы наказаны! Об этом говорили в передней, а еще раньше это обсуждали в гостиной. Хорошо! Вот наш адрес, - добавил мальчишка, протягивая Мурзакину клочок довольно грязной бумаги. - Но три дня - это слишком долго, мы будем волноваться в ожидании.
- А что, вы торопитесь?
- Да, месье, да, мы надеемся получить, если это возможно, известие о нашей бедной матушке.
- И кто же ваша матушка?
- Женщина знаменитая, господин русский, мадемуазель Мими ля Сурс. Вы, наверное, видели ее в московском театре, где она танцевала перед войной.
- Ах да, конечно, припоминаю! Тогда я жил в Москве, но никогда не бывал за кулисами театра. Я и не знал, что у нее есть дети… Это не там ли я видел вашу сестру?
- Вы видели ее в другом месте. Впрочем, возможно, вы не обратили на нее внимания: она была слишком молода. Но нашу бедную матушку, господин князь, нашу бедную матушку вы вновь встретили на Березине. Вы находились там с казаками, убивавшими несчастных солдат отступающей армии! Меня там не было. Я рос не в России; но там оставалась моя сестра, она клянется, что видела вас.
- Да, она права, в ту пору я командовал отрядом и теперь припоминаю ее.
- А нашу матушку? Скажите, где она?
- Боюсь, она на небесах, мой бедный мальчик! Я ничего не знаю о ней.
- Умерла! - воскликнул мальчишка, и его горящие глаза наполнились слезами. - Может, вы сами и убили ее!
- Нет, я никогда не убивал безоружных. Знаешь ли ты, дитя, что такое человек чести?
- Да, я слышал разговоры об этом, а моя сестра помнит, как казаки убивали всех. Значит, вы командовали людьми без чести?
- Война есть война. Ты не знаешь, о чем говоришь. Довольно, - добавил князь, заметив, что мальчишка собирается возразить ему. - Я не могу сообщить тебе ничего о твоей матери. Я не видел ее среди пленных. В первом же городе, где мы остановились после Березины, я встретил твою сестру, раненную пикой; мне стало жаль ее, и я распорядился, чтобы Франсию перенесли в дом, в котором квартировал, и поручил ее заботам хозяйки. Уходя на следующий день, я оставил немного денег, попросив, чтобы за ней присмотрели. Не нуждается ли она теперь? Я уже предлагал…
- Нет, не надо. Франция запретила мне принимать что-либо для нее.
- А для тебя? - Мурзакин опустил руку в карман.
Глаза мальчишки на мгновение вспыхнули от алчности, а может, и от нужды; но он сделал шаг назад, как бы убегая от самого себя, и с шутовским величием воскликнул:
- "Нет, не это, Лизетт!" Нам ничего не нужно от русских.
- Зачем же твоя сестра желает меня видеть? Надеется, что я помогу найти ее мать? По-моему, это совершенно невозможно!
- Нельзя ли узнать наверняка, была ли она в плену? Я не могу вам сказать точно, где и как это произошло, но Франсия вам объяснит…
- Хорошо, я сделаю все, что от меня зависит. Пускай она ждет меня в воскресенье, я приду к вам. Ты доволен?
- К нам… в воскресенье… - повторил мальчишка в замешательстве. - Но это невозможно!
- Почему?
- А потому! Лучше, чтобы она сама пришла к вам.
- Ко мне? Это исключено.
- Ах да! Прекрасная дама станет ревновать…
- Замолчи, плут!
- Ба! Прислуга в передней не стесняется судачить об этом.
- Вон отсюда, наглец! - закричал Мурзакин, читавший у французских писателей прошлого века, как светский человек должен разговаривать со всяким сбродом, и добавил в выражениях, более привычных для него: - Убирайся или я велю моему казаку отрезать тебе язык!
Мальчишка, не испугавшись угрозы, скорчил гримасу, затем с ловкостью обезьяны вскарабкался на невысокую ограду сада, сделал нос русскому князю и спрыгнул, не зная, окажется ли на улице или за другим забором, через который ему вновь придется перелезать.