Всего за 84.9 руб. Купить полную версию
Радость, которую мне внушила надежда, изгладила следы огорчении, которые иначе Минин заметила бы на моем лице. Я рассказал ей о беде в Шальо, как о пустяках, о чем не стоит беспокоиться; притом ей так нравилось жить именно в Париже, что она не опечалилась, услышав, что надо остаться тут, пока в Шальо не исправят ничтожных последствий пожара.
Через час я получил ответ Тибергия, который обещал мне прийти в назначенное место. Я с нетерпением побежал туда, тем не менее, мне было несколько стыдно показаться на глаза другу, которого одно присутствие было уже упреком моей распущенности; но уверенность в его доброте и забота о Манон поддерживали во мне бодрость.
Я просил его прийти в Пале-рояльский сад. Он пришел раньше меня. Она, встал мне на встречу, едва увидел меня, и обнял. Он долго держал меня в своих объятиях, и я почувствовал, что он смочил мне лицо своими слезами. Я сказал ему, что стою перед ним в смущении и живо чувствую в сердце свою неблагодарность; что раньше всего я заклинаю его сказать мне, смею ли я еще смотреть на него, как на друга, ибо я вполне заслуживаю, чтоб он потерял ко мне и уважение, и любовь. Он самым нежным тоном отвечал мне, что ничто не в силах заставить его отказаться от этого имени; что самые мои несчастия и, если я позволяю ему так выразиться, самые мои проступки и распущенность только удвоили его нежность ко мине; но то нежность, смешанная с живою горестью, подобною той, какую ощущаешь, когда видишь, что дорогой тебе человек стремится к гибели, и не можешь помочь ему. Мы сели на скамью.
– Ах, – сказал я со вздохом, изошедшим из глубины сердца, – ваше сострадание, Тибергий, должно быть чрезмерно, если оно, как ни утверждаете, равно моим мучениям. Мне стыдно обнаружить их перед вами; сознаюсь, что причина их не похвальна, но последствия так печальны, что для того, чтоб тронуться ими, нет необходимости любить меня так, как вы любите.
В знак дружбы, он просил меня рассказать без прикрас все, что случалось со мною со времени моего ухода из семинарии. Я удовлетворил его желанию; я был далек от того, чтоб сколько-нибудь прикрывать правду или уменьшать свою вину, дабы она показалась более извинительной, и рассказал ему о своей страсти со всей силой, какую она мне внушала. Я изобразил ее, как один из тех особых ударов судьбы, когда она стремится погубить несчастного, чему не в силах противостоять добродетель и чего не может предвидеть мудрость. Я представил ему живую картину моих волнений, опасении, отчаяния, в котором я был за два часа перед свиданием с ним и в которое я вновь впаду, если мои друзья столь же безжалостно, как и счастье, отвернутся от меня; наконец, я так растрогал доброго Тибергия, что увидел, что он также мучается от сострадания, как я от чувства скорби.
Он все меня обнимал и увенчивал, ободриться и утешиться; но он постоянно предполагал, что мне следует расстаться с Манон, а потому я откровенно дал ему понять, что именно на эту разлуку я и смотрю как на величайшее несчастие, и что я готов перенести не только самую крайнюю нужду, но самую гласную смерть раньше, чем решусь прибегнуть к средству, которое для меня непереноснее всех зол вместе.
– Объясните же мне, – сказал он, – какую помощь могу я оказать вам, если вы возмущаетесь против всех моих предложений?
Я не посмел объявить ему, что мне нужен его кошелек. Наконец, он все-таки догадался в чем дело, и сообщил мне, что кажется понимает меня; он был некоторое время в нерешительности, как человек, который колеблется.
– Не подумайте, – вскоре заговорил он, – что моя задумчивость происходит от охлаждения моего рвения и дружбы. Но в какое затруднение вы ставите меня: мне не следует отказать вам в единственной помощи, которую вы охотно примите, или же, оказав вам ее, оскорбить в себе чувство долга. В самом деле, разве помогать вам вести распущенную жизнь не значит принимать в ней участие? Впрочем, продолжал он после минутного размышления, – я предполагаю, что, быть может, то жестокое состояние, в которое вас повергает нужда, не дозволяет вам избрать лучшую часть. Дабы оценить мудрость и истину, необходимо спокойствие духа. Я нашел средство достать вам некоторую сумму. Только, милый мой кавалер, – прибавил он, обнимая меня, – позвольте мне сделать вам небольшое условие: именно, вы сообщите мне, где живете, и дозволите мне, по крайней мере, сделать попытку возвратить вас добродетели, которую, как я знаю, вы любите и от которой вас отвлекает единственно жестокость ваших страстей.
Я искренно согласился на все, что он желал, и попросил его пожалеть о моей злосчастной судьбе, не дозволяющей мне воспользоваться советами столь добродетельного друга. Он тотчас же свел меня к знакомому банкиру, который выдал сто пистолей под его расписку: наличных денег, у него вовсе не было. Я уже говорил, что он, не были, богат. Его бенефиция приносила ему тысячу экю; но шел всего первый год с тех пор, как она была ему назначена, а потому он не получал еще с нее дохода; он дал мне денег в счет будущих благ.
Я чувствовал всю цену его великодушия. Я был тронут до того, что готов был оплакивать ослепление роковой любви, заставлявшей меня делать насилие над всеми обязанностями. Добродетель в моем сердце была настолько сильна, что на несколько мгновений возмутилась против страсти, и в этот светлый миг я увидел, по крайней мере, весь позор и всю гнусность моих оков. Но борьба была не трудна и не продолжительна. Взгляд Манон мог бы заставить меня свергнуться с небес, и, воротясь к ней, я удивлялся, что мог, хотя на мгновение, счесть за позор столь понятную нежность к столь прелестному предмету.
Манон была создание с необыкновенным характером. Не было девушки менее ее любившей деньги, но она не могла пробыть и минуты покойной, когда грозила опасность, что их не будет. Ей были необходимы удовольствия и развлечения. Она не истратила бы и су, если б можно было даром доставить себе удовольствие. Она даже не справлялась об источнике наших богатств, только бы ей приятно провести день; в виду того, что она не была особенной любительницей игры, и ее нельзя было ослепить, тратя много денег напоказ, ее легко было удовлетворить, доставляя ей каждый день удовольствия по ее вкусу. Но для нее было необходимо, чтоб время у нее было занято разными забавами, и без этого нельзя было рассчитывать ни на расположение ее духа, ни на ее привязанность. Хотя она нежно любила меня и охотно сознавалась, что только я мог заставить ее вполне почувствовать сладость любви, я почти был, уверен, что ее нежность не устоит против некоторых опасений. Будь у меня среднее состояние, она предпочла бы меня всему миру; но я ни мало не сомневался, что она бросит меня ради какого-нибудь нового Б., если я буду в состоянии предложить ей только постоянство и верность.
Поэтому, я решился на столько обрезать себя в личных расходах, чтоб быть постоянно в состоянии оплачивать ее, и скорее отказаться от тысячи необходимых для себя вещей, чем ограничить ее даже в излишнем. Больше всего меня пугала карета, ибо я не видел ни малейшей возможности держать лошадей и кучера.
Я рассказал о своем затруднении г. Леско. Я не скрыл от него, что получил от друга сто пистолей. Он повторил мне, что если я хочу попытать счастья в игре, то он не теряет надежды, что, изъявив готовность истратить сотню франков на угощение его сотоварищей, я буду принят, но его рекомендации, в союз промышленников. Как ни отвратительно для меня было прибегать к обману, я согласился в виду жестокой необходимости.
Г. Леско в тот же вечер представил меня как своего родственника. Он добавил, что я весьма расположен действовать успешно, ибо сильно нуждаюсь в благосклонности фортуны. Но чтоб дать понять, что я нуждаюсь в деньгах не как ничтожный человек, он сказал им, что я намерен дать им ужин. Предложение было принято. Я угостил их великолепно. Много говорили о моей миловидности и о моих счастливых качествах. Возлагали на меня большие надежды, потому что, благодаря тому, что в моем лице было нечто отзывавшееся честным человеком, никто не станет опасаться моего искусства. В заключение благодарили г. Леско за то, что он доставил их ордену такого, как я, достойного новобранца, и поручили одному из кавалеров преподать мне в течение нескольких дней необходимые сведения.
Главным театром моих подвигов предполагалась Трансильванская гостиница, где в золе держали стол для игры в фараон, а в галерее были столы для других игр и костей. Эта академия приносила барыш, князю де-Р., который жил тогда в Кланьи, и большинство служащих при нем принадлежало к нашему сообществу. Должен ли я сознаться, к моему стыду, что в скором времени воспользовался уроками моего учителя. Я приобрел особую ловкость в вольте и подборе; ловко прикрывая свои проделки длинными манжетами, я передергивал с такой ловкостью, что обманывал, самых опытных, игроков, и спокойно разорил, множество честных игроков. Эта необыкновенная ловкость так быстро содействовало увеличению моего состояния, что через, несколько недель у меня уже очутилась значительная сумма, сверх, того, чем я честно нацелился со своими сообщниками.
Тогда я не побоялся рассказать Манон о пропаже в Шальо, и утешить ее в этом печальном известии, наняв меблированный дом, где мы и поместились роскошно и в безопасности. Тибергий за это время часто навещал меня. Его нравоучения не прекращались. Он не переставал толковать мне о вреде, который я наношу своей совести, чести и будущности. Я по-дружески выслушивал его увещания, и хотя у меня не было ни малейшего расположения им следовать, я все же был благодарен ему за его рвение, зная его источник. Порой я шутя подсмеивался над ним, даже в присутствии Манон, и увещевал его не быть совестливее множества епископов и других духовных лиц, которые отлично умеют сочетать любовницу с бенефицией.