Всего за 84.9 руб. Купить полную версию
Весьма легко, – отвечал Леско; – что ж, вы хотите кого-нибудь убить?
Я уверил его, что так далек от мысли убивать кого-нибудь, что нет надобности даже, чтоб пистолет был заряжен.
– Принесите это мне завтра, – продолжал я, – и будьте непременно вечером в одиннадцать часов напротив ворот этого дома с двумя или тремя друзьями. Я надеюсь, что мне удастся присоединиться к вам.
Он настаивал, чтоб я ему рассказал подробнее. Я сказал ему, что дело, в роде задуманного мною, не может показаться разумным раньше, чем удастся. Я попросил его уйти скорее, ради того, чтоб завтра ему было легче увидаться со мною. Его впустили, как и в первый раз, без затруднений. У него был важный вид, и всякий принял бы его за честного человека.
Когда у меня в руках очутилось орудие моего освобождения, я уже почти не сомневался в успехе моего проекта. Он был странен и смел; но на что бы я ни решился, при вдохновлявших меня побуждениях? С тех пор, как мне было дозволено выходить из комнаты и гулять по галереям, я заметил, что привратник каждый вечер приносит ключи от всех дверей настоятелю и что затем водворяется глубокая тишина во всем доме, – знак, что все разошлись по своим комнатам. Я беспрепятственно мог пройти по соединительной галерее из, своей комнаты к настоятелю. Я решился взять у него ключи, постращав его пистолетом, если он не станет давать их, и при их помощи выйти на улицу. Я с нетерпением дожидал часа. Привратник явился в обычное время, то есть около девяти часов. Я спустил еще час, чтобы уверится, что все монахи и слуги спят. Наконец, я отправился с оружием и горящей сальной свечей в руках. Я сначала потихоньку постучался в дверь к настоятелю, чтоб разбудить его без шума. Он услышал, когда я постучал во второй раз и, вероятно, думая, что пришел монах, почувствовавший себя больным и требующий помощи, встал, чтоб отворить дверь. Тем не менее, из предосторожности, он через дверь спросил, кто там и что надобно. Я был принужден назвать себя; но я нарочно заговорил плаченным голосом, чтоб дать ему понять, что мне нездоровится.
А, это вы, дорогой мой сын, – сказал он, отворяя дверь. – Что вам понадобилось так поздно?
Я вошел в его комнату и, отведя его в конец противоположный двери, объявил, что мне невозможно долее оставаться в тюрьме; что ночь самое удобное время, чтоб выйти незаметно и что в расчете на его дружбу я полагаю, что он согласится либо сам отворить мне дверь, либо даст ключи, чтоб я ее отпер.
Такое предложение не могло не поразить его. Некоторое время он смотрел на меня, не говоря ни слова; мне терять было нечего, и я вновь заговорил и объяснил ему, что я весьма тронут его добротой ко мне, но что свобода самое драгоценное изо всех благ, особенно для меня, лишенного ее насильственно, а подолу я решил добиться ее сегодня же ночью во что бы то ни стало; опасаясь, чтоб, он не вздумал, возвысить голоса, и позвать на помощь, я показал ему тот убедительный довод к молчанию, что был, спрятан, у меня под кафтаном.
Пистолет! – сказал он. – Как, мой сын, вы хотите лишить меня жизни в благодарность за то уважение, которое я питал к вам?
Избави Боже! – отвечал я. – Вы настолько умны, что не принудите меня к тому; но я хочу освободиться, и решимость моя такова, что если мой проект не удастся по вашей вине, то я вас несомненно прикончу.
Но, милый мой сын, – заговорил он с бледным и испуганным лицом, – что ж вы хотите, чтоб я сделал? Какая у вас может быть причина желать моей смерти?
Эх, да нет же! – нетерпеливо прервал я его, – у меня вовсе нет намерения убивать вас; если хотите жить, то отворите мне дверь, и я останусь вашим преданнейшим другом.
И, заметив, что ключи у него на столе, я взял их и попросил его следовать за мною и насколько возможно без шума.
Он принужден был покориться. По мере того, как, мы подвигались, и ему приходилось отпирать двери, он приговаривал со вздохом:
Ах, сын мой, ах! кто бы мог подумать!
Не шутите, батюшка, – повторял я ежеминутно в свой черед. – Наконец мы дошли до решетки переда, большой дверью на улицу. Я уже считал себя на воле и стоял позади настоятеля со свечей в руке, и пистолетом в другой.
В то время как он торопился отворить, слуга, спавши в соседней коморке, услышав шум замка, встал и высунул голову из своей двери. Настоятель, вероятно, подумал, что слуга может задержать меня, и весьма неблагоразумно позвал его к себе на помощь. Здоровенный бездельник без всякого колебания бросился на меня.
Я его не пощадил и всадил ему заряд прямо в грудь.
Вот что вы наделали, батюшка! – Не без гордости сказал я своему проводнику. – Но это не мешает вам докончить дело, – прибавил я, принуждая его идти к последней двери.
Он не посмел ослушаться и отпер дверь. Я благополучно вышел и, сделав четыре шага, встретился с Леско, который, согласно обещанию, ждал меня с двумя товарищами.
Мы пошли. Леско спросил меня, послышалось ему, или стреляли из пистолета.
В этом вы виноваты, – сказал я ему, – затем вы принесли заряженный пистолет?
Впрочем, я поблагодарил его за эту предосторожность, без которой мне несомненно долго бы пришлось просидеть в тюрьме. Мы провели ночь в трактире, где я несколько вознаградил себя за дурную пищу, которой довольствовался три месяца. Я смертельно страдали, за Манон.
Надо освободить ее, – сказал я трем моим друзьям. – Я только ради этого и стремился на волю. Прошу вас помочь мне вашей храбростью; что до меня, то я готов ради этого пожертвовать жизнью.
У Леско не было недостатка в уме и осторожности, и он сказал мне, что тут следует действовать подобрав поводья; что мое бегство из тюрьмы и несчастный случай при моем выходе, несомненно, наделают шума; что главный начальник полиции прикажет сыскать меня, а у него долгие руки; наконец, что если я не хочу попасть куда-нибудь похуже монастыря святого Лазаря, то мне приличнее скрываться и сидеть на заперти несколько дней, пока не остынет первый пыл моих врагов. Его совет был благоразумен; но требовалось также благоразумие, чтобы ему последовать. А медлительность и осторожность не согласовались с моей страстью. Я уступил ему только в том, что обещал проспать весь следующий день. Он запер меня в своей комнате, где я и пробыл до вечера.
Часть этого времени я употребил на придумывание проектов и способов, как помочь Манон. Я был вполне уверен, что ее тюрьма еще недоступнее моей. Об употреблении силы и насилия не могло быть и речи; требовалась хитрость; но сама богиня изобретательности затруднялась бы, с чего начать. Я ничего не мог придумать и отложил дальнейшее рассмотрение дела до тех пор, пока не узнаю о внутренних порядках в госпитале.
Как только темнота позволила мне выйти, я попросил Леско отправиться со мною. Мы завязали разговор с одним из привратников, который нам показался человеком разумным. Я представился иностранцем, слышавшим удивительные вещи о главном госпитале и господствующем там порядке. Я расспрашивал о самых мелких подробностях; переходя от одного обстоятельства к другому, мы заговорили о заведующих лицах, и я попросил назвать мне их и сказать, что это за люди. Данные мне на последний вопрос ответы породили во мне мысль, которую я тотчас же одобрил и не преминул привести в исполнение. Я спросил у него, как о важной для меня вещи, о том, есть ли у этих господ дети. Он отвечал, что не может сказать мне обстоятельно; но что у одного из главных, именно у г. де-Т., он знает, наверное, что есть сын, уже в таких летах, что хоть жениться, и что он много раз бывал в госпитале со своим отцом. С меня было этого довольно.
Я почти тотчас же прекратил расспросы и, возвращаясь с Леско, сообщил ему о задуманном плане.
– Я представляю себе, – сказал я ему, – что сын г. де-Т., человек богатый и из хорошего семейства, не прочь от удовольствий, как большинство молодых людей его лет. Он, наверное, не враг женщин и не такой чудак, чтоб отказать мне в помощи по любовному делу. Я составил проект, как заинтересовать его относительно освобождения Манон. Если он честный человек, и у него есть чувство, то он из великодушия поможет нам. Если он не способен руководствоваться таким побуждением, то все же он что-нибудь да сделает ради милой девушки, хотя бы в надежде попользоваться ее благосклонностью. Я не стану откладывать, – добавил я, – свидания с ним дальше завтрашнего дня. Меня так утешил этот проект, что я вижу в нем хорошее предзнаменование.
Леско сам согласится, что в моих предположениях есть известная вероятность, и что мы только таким путем можем надеяться достигнуть чего-нибудь. Я не так уже печально провел ночь.
Настало утро, и я оделся почище, насколько то было возможно в моем тогдашнем недостаточном положении, и отправился в фиакре в дом г. де-Т. Он был изумлен посещением незнакомого. Его лицо и любезность показались мне хорошим предзнаменованием. Я прямо объяснился с ним и, чтоб подогреть его природные чувства, заговорил о моей страсти и достоинствах моей любовницы, как о вещах, которым ничего нет равного, кроме их самих. Он мне сказал, что хотя никогда не видел Манон, но слышал о ней, если только речь идет о бывшей любовнице старика Ж. М. Я не сомневался, что ему известно мое участие в том приключении; ради того, чтобы он, вменив мою доверенность в достоинство, еще более расположился в мою пользу, я рассказал ему обо всем, что случилось со мной и Манон.
– Теперь вы видите, – продолжал я, – что интерес моей жизни и моего сердца в ваших руках. И тот, и другой мне равно дороги. Я ничего от, вас, не скрыл, потому что слышал о вашем великодушии и надеялся, что при одинаковом возрасте у нас найдется сходство и в склонностях.