Сегодня утром в его пасмурности проглянул лучик надежды, точно проблеск солнечного света в дождливый день. Как следует все обмозговав, он пришел к заключению, что Джилл никак не реагирует на дома, поскольку хочет купить что-то пороскошнее, поимпозантнее. Сегодняшний дом стоял на холме с видом на залив и был окружен несколькими акрами земли. Имелась и частная пристань, своя маслобойня и спальные веранды. Короче, все, что только может пожелать разумная девушка. Мистер Маринер даже и предположить не мог, что и сегодня потерпит неудачу.
- Они просят сто пять тысяч долларов, - сообщил он, - но уступят и за сто. А если предложить наличные в задаток, то и еще сбросят. Дом отличнейший. Будешь жить в нем в свое удовольствие. Миссис Брагенхейм арендовала его прошлым летом, а потом хотела купить, но не пожелала платить больше девяноста тысяч. Если надумаешь купить, так поскорее решайся. Такой дом мигом перехватят.
Выносить это дольше Джилл была не в силах.
- Видишь ли, - мягко возразила она, - все мое богатство в этом мире - двадцать долларов.
Потянулась болезненная пауза. Мистер Маринер кинул на нее быстрый взгляд в надежде, что она так шутит, но вынужден был заключить, что ошибся.
- Двадцать долларов! - воскликнул он.
- Двадцать, - подтвердила Джилл.
- Но твой отец был богатым человеком, - тонким жалобным голосом проговорил мистер Маринер. - Он же состояние сделал перед отъездом в Англию.
- Все сгинуло. Меня общипали. - Джилл это все изрядно забавляло. - В "Объединенных красках".
- Что еще за краски?
- Фирма такая, - объяснила Джилл, - где людей общипывают.
Мистер Маринер переваривал эти сведения.
- Ты играла на бирже?
- Да.
- Кто же тебе разрешил?! - сокрушался мистер Маринер. - Майор Сэлби мог бы и сообразить.
- Да, правда, мог бы, - серьезно согласилась Джилл. И новая пауза растянулась примерно на четверть мили.
- Н-да, неважнецкие дела, - заключил мистер Маринер.
- Да, - согласилась Джилл. - Я и сама понимаю.
После этой беседы атмосфера в Сандрингэме переменилась. Поведение экономных людей, когда они обнаруживают, что гостья, которой они оказывают гостеприимство, нищая, а не богачка, меняется тонко, но отчетливо, в большинстве же случаев - даже и не очень тонко. Вслух ничего не говорится, но мысли слышны и без слов. В воздухе плавает напряженность. Именно такое впечатление производит греческая трагедия. Так и чувствуешь, что это продолжаться не может.
Тем же вечером, после ужина, миссис Маринер попросила Джилл почитать ей вслух.
- От печатных слов, дорогая, у меня так утомляются глаза, - пожаловалась хозяйка.
Мелочь, бесспорно, но равнозначная маленькому облачку, вынырнувшему из моря, словно человеческая рука. Джилл уловила дурное предзнаменование. Хозяева явно хотели, чтобы она приносила хоть какую-то пользу.
- Конечно, с удовольствием, - сердечно отозвалась она. - Что вам почитать?
Читать вслух Джилл терпеть не могла. У нее начинало болеть горло, а глаза, скользнув книзу страницы, извлекали сразу все интересное. Но она храбро читала, потому что покалывала совесть. Ее сочувствие делилось поровну - и на невезучих людей, на которых свалилась непрошеная гостья, и на саму себя, оказавшуюся в положении, против которого восставал каждый кусочек ее независимой души. Даже ребенком она ненавидела быть обязанной чужим, особенно тем, кто ей не нравился.
- Спасибо, дорогая, - поблагодарила миссис Маринер, когда голос Джилл перешел в хриплое карканье, - Ты так хорошо читаешь. - Она тщетно боролась с простудой, своей хронической хворобой. - Очень будет мило, если ты станешь читать мне каждый вечер. Ты прямо не представляешь, как печатные буквы утомляют мне глаза.
На другое утро после завтрака, в час, когда они с мистером Маринером обычно отправлялись обследовать дома, Тибби, которого до сих пор Джилл видела только за едой, предстал перед ней, одетый и обутый для улицы, и окинул ее скучным взглядом.
- Ма сказала, веди меня на прогулку.
Сердце у нее упало. Детей она любила, но Тибби был не очень обаятельным ребенком. Такой мистер Маринер в миниатюре, та же фамильная пасмурность на лице. Иногда Джилл недоумевала, почему эта ветвь семьи смотрит на жизнь так мрачно? Своего отца она помнила веселым, бодрым, живо откликающимся на комические стороны жизни.
- Хорошо, Тибби. А куда мы пойдем?
- Ма сказала, мы должны ходить только по дороге. И я не должен кататься по льду.
На прогулке Джилл была задумчива. Тибби тоже был не из болтливых и предоставлял ей полную свободу для размышлений. Думала она о том, что за несколько часов ее социальный статус упал крайне низко. Если и была теперь разница между ее положением и положением платной няни, то только та, что ей не платили. Она оглядела мрачные окрестности, вспомнила неприветливую мрачность дома, куда ей предстояло вернуться, и сердце у нее сжалось.
Приближаясь к дому, Тибби осмелился на первое самостоятельное замечание:
- Наш наемный работник уволился.
- Вот как?
- Ага. Сегодня утром.
Посыпался снег. Они направились к дому. Полученная информация не вызвала у Джилл серьезных опасений. Вряд ли все-таки в ее новые обязанности включат растопку печи. Печь и, пожалуй, кухня, лежали за пределами ее сферы.
- Один раз он крысу убил в дровяном сарае, - словоохотливо сообщил Тибби. - Топором. Вот так взял да и порубил. Крови-то, ой!
- Посмотри, какой красивый снег на деревьях! - слабо попыталась перевести разговор Джилл.
За завтраком на следующее утро миссис Маринер, прочихавшись, высказала предложение:
- Тибби, милый, правда, будет интересно, если вы с кузиной Джилл поиграете в пионеров на Дальнем Западе?
- Какие еще пионеры? - буркнул Тибби, перестав терзать овсянку на тарелке.
- Пионеры - первые поселенцы в этой стране, дорогой. Ты же читал про них в учебнике истории. Они переносили много трудностей, потому что жизнь тогда была очень, очень тяжелой. Не было ни железных дорог, ничего. По-моему, очень интересная игра.
Тибби оглянулся на Джилл. В глазах у него плавало сомнение. Джилл сочувственно ответила на его взгляд. В умах у обоих бродила одна мысль: "Тут какой-то подвох!"
Миссис Маринер опять чихнула.
- Развлечетесь на славу!
- А что нам надо делать? - с опаской спросил Тибби. Один раз его уже дурили. Прошлым летом мать предложила поиграть в матроса, потерпевшего крушение и выброшенного на необитаемый остров, и он целый дань обливался потом, подрезая траву на лужайке. Матрос, видите ли, делал из травы постель.
- А я знаю! - вмешалась Джилл. - Мы притворимся, будто мы пионеры и нас застигла снежная буря. Мы прячемся в хижине в лесу, а снаружи воют волки, и мы не смеем выйти, а потому разведем большой костер, сядем перед ним и будем читать.
- И жевать конфеты! - загорелся Тибби.
- Да, и жевать конфеты!
- Лично я хотела предложить, - насупясь, ледяным тоном выговорила миссис Маринер, - чтобы вы побросали снег от крыльца.
- Замечательно! - воскликнула Джилл. - Ой, я совсем забыла! Сначала мне нужно сбегать в деревню.
- Ладно, успеете побросать снег, когда вернешься.
- Хорошо. Побросаем, когда я вернусь.
Ходу до деревни было четверть часа. Джилл остановилась у почты.
- Скажите, пожалуйста, когда отходит ближайший поезд на Нью-Йорк?
- Есть поезд в 10.10,- ответила женщина из окошка кассы. - Но вам придется поторопиться. - Я быстро! - откликнулась Джилл.
Глава VIII ПОСЛЕОБЕДЕННЫЕ МУКИ ДЭРЕКА
1
Врачи, устанавливая закон в своей безапелляционной манере, утверждают, что жизнедеятельность человеческого тела слабее всего в два часа ночи, а потому именно в это время ум менее всего способен воспринимать настоящее хладнокровно, будущее - стойко, прошлое - без сожаления. Однако каждый думающий человек прекрасно знает, что это не так. Истинный час-ноль - одинокий, мрачный, полный призраков, - наступает перед ужином, пока мы томимся в ожидании коктейля. Именно тогда, лишенные на короткий миг обычной брони самодовольства и самоуважения, мы видим себя такими, какие мы есть, - безобразными болванами в дурацком мире, сером мире, где, нацеливаясь на успех, только и получаешь щелчки по носу, а воодушевясь наилучшими намерениями, совершаешь грубейшие промахи и сажаешь любимых людей в трясину.
Так размышлял Фредди Рук, этот славный малый, сидя в "Трутнях" недели через две после отъезда Джилл из Лондона, ожидая, когда же наконец объявится его друг Элджи, а там и угостит обещанным обедом. Хлядя, как развалился он в кресле мягкой кожи, автор убеждается, как ограничен в своем мастерстве. Такая удрученность, как у Фредди, взывает к перу гения. Недурно справился бы с ней Золя. Пожалуй, яркими мазками описал бы ее Горький. Достоевский просто смаковал бы такое уныние; но для меня оно слишком всеобъемлюще, обычными уловками не обойдешься. Унылость Фредди и так была бы глубокой - Элджи Мартин, как всегда, опаздывал, а Фредди раздражался, когда долго ждал обеда. Но ее усугубляло и то, что Фредди не принадлежал к клубу, а потому, пока не явится этот болван, ему даже коктейля здесь не дали бы.