И Михаил Булгаков искрение поверил в перемены, ведущие к улучшению будущей жизни. Ведь многое было скрыто от него, а то, что происходило, действительно радовало истомившуюся душу. Да и "Спиритический сеанс" закончился в общем-то благополучно, этаким легким испугом. Так что можно преодолеть и эти трудности и опасности, нужно лишь работать и работать…
В газете "Накануне" и ее литературном приложении были опубликованы "Записки на манжетах", "Похождения Чичикова", "Красная корона", "Чаша жизни", "В ночь на 3-е число", "Сорок сороков", "Москва краснокаменная", "Под стеклянным небом", "Московские сцены", "Путевые заметки", "Бенефис лорда Керзона", "Комаровское дело", "Киев-город", "Самоцветный быт", "Самогонное озеро", "Псалом", "Золотистый город", "Багровый остров", "Москва 20-х годов", "Вечерок у Василисы" и др. - все эти произведения были опубликованы Михаилом Булгаковым с июня 1922 года по май 1924-го.
Эм. Миндлин, бывший в то время литературным секретарем московской редакции "Накануне" и ее корреспондентом, вспоминал о вхождении Булгакова в литературу: "Алексей Толстой жаловался, что Булгакова я шлю мало, редко.
Шлите побольше Булгакова!
Но я и так отправлял ему материалы Булгакова не реже одного раза в неделю. А бывало, и дважды… С "Накануне" и началась слава Михаила Булгакова.
Вот уж не помню, когда именно и как он впервые появился у нас в респектабельной московской редакции. Но помню, что еще прежде чем из Берлина пришла газета с его первым напечатанным в "Накануне" фельетоном, Булгаков очаровал всю редакцию светской изысканностью манер… В Булгакове все - даже недоступные нам гипсотвердый, ослепительно свежий воротничок и тщательно повязанный галстук, не модный, но отлично сшитый костюм, выутюженные в складочку брюки, особенно форма обращения к собеседникам с подчеркиванием отмершего после революции окончания "с", вроде "извольте-с" или "как вам угодно-с", целование ручек у дам и почти паркетная церемонность поклона, - решительно все выделяло его из нашей среды. И уж конечно, конечно, его длиннополая меховая шуба, в которой он, полный достоинства, поднимался в редакцию, неизменно держа руки рукав в рукав!"
О первой Всероссийской выставке сельского хозяйства, рассказывает Эм. Миндлин, писали многие московские журналисты и писатели, но Булгаков по заказу "Накануне" написал блестящий очерк - "это был мастерски сделанный, искрящийся остроумием, с превосходной писательской наблюдательностью написанный очерк сельскохозяйственной выставки". Целую неделю Булгаков изучал выставку, побывал в узбекском и грузинском павильонах, описал национальные блюда и напитки, описал свое посещение чайханы, шашлычной, винного погребка… Все в редакции были довольны: может, теперь эмигрантская печать прекратит свои измышления о голоде в республиках Средней Азии и Кавказа. Очерк тут же был отправлен в Берлин, а через три дня опубликован в "Накануне".
В день выплаты гонорара Булгаков представил счет на производственные расходы. "Но что это был за счет! Расходы по ознакомлению с национальными блюдами и напитками различных республик!.. Всего ошеломительней было то, что весь этот гомерический счет на шашлыки, шурпу, люля-кебаб, на фрукты и на вина был на двоих".
― Почему же на двоих? - спросил пораженный заведующий финансами редакции.
"Булгаков невозмутимо ответил:
…Во-первых, без дамы я в ресторан не хожу. Во-вторых, у меня в фельетоне отмечено, какие блюда даме пришлись по вкусу. Как вам угодно-с, а произведенные мною расходы покорнейше прошу возместить" (Миндлин Эм. Необыкновенные собеседники. М., 1966. С. 115–120).
Конечно, производственные издержки были возмещены, а речь, скорее всего, здесь идет об очерке "Золотистый город", который читатели могут прочитать в этом томе.
В литературной хронике приложения газеты "Накануне" есть любопытное сообщение за 12 ноября 1922 года: "М.А. Булгаков работает над составлением словаря русских писателей - современников Великой революции. Он обращается с просьбой ко всем беллетристам, поэтам и литературным критикам во всех городах прислать ему автобиографический материал.
Важны точные хронологические данные, перечень произведений, подробное освещение литературной работы, в особенности за годы 1917–1922, живые и значительные события жизни, повлиявшие на творчество, указания на критику и библиографию каждого. От начинающих в провинции желательно было бы получить номера журналов с их печатными произведениями. Адрес: Москва, Большая Садовая, 10, М. Булгакову".
А 7 декабря в хронике литературного приложения "Накануне" сообщалось: "13 московских писателей - Ашукин, Булгаков, Зозуля, Козырев, Левин, Лидин, Пильняк, Слезкин, Соболев, Соболь, Стонов, Эфрос А. и Яковлев пишут большой коллективный роман. Роман будет состоять приблизительно из 70–80 глав, в которых развернется картина гражданской войны последних лет. Главы писатели пишут по очереди, устанавливаемой жребием. По окончании каждой главы происходит чтение ее и обсуждение всеми 13-ю. Роман должен быть закончен в начале 1923 года". (Впервые об этих эпизодах из жизни М. Булгакова сообщено в журнале "Москва", 1976, № 7.)
Неизвестно, как сложилась судьба коллективного романа, но факт остается фактом: к концу 1922 года Михаил Булгаков органично вписался в московскую литературную среду. И скорее всего, "В ночь на 3-е число" (из романа "Алый мах") - это и есть глава коллективного романа, который не состоялся - слишком несовместимы оказались в творческом отношении собравшиеся столь яркие индивидуальности, и попасть в "тон" друг другу было просто немыслимо. Так, видимо, коллективный роман распался на отдельные главы, самостоятельные, отделившиеся одна от другой, опубликованные каждым из тринадцати объявленных авторов.
Этот "отрывок" был напечатан в литературном приложении "Накануне" 10 декабря 1922 года, как раз тогда, когда литературное содружество поняло всю бессмысленность коллективного романа. Но это лишь догадка, предположение. Во всяком случае ясно одно: "В ночь на 3-е число" - это попытка художественного осмысления пережитого во время гетманщины и петлюровщины в Киеве. Конечно, это не фрагмент "Белой гвардии", как утверждают некоторые ученые и критики. Но по всему чувствуется, что этот рассказ - как раз канун "Белой гвардии", одна из первых попыток рассказать о том, что ему удалось пережить, и не только ему, но и его близким, которые вместе с ним переносили все тяготы гражданской войны.
Здесь нет ничего придуманного - и Варвара Афанасьевна, и Николай Афанасьевич (Колька), и Михаил, доктор Бакалейников. И все происходящее здесь тоже похоже на быль, на описание действительных фактов биографии самого Михаила Афанасьевича Булгакова.
И много пережитого в действительности потом войдет в "Белую гвардию" и драму "Дни Турбиных".
Желание Алексея Толстого - "Шлите побольше Булгакова" - полностью совпадало с намерениями самого Михаила Афанасьевича. И он писал… Материальное положение несколько улучшилось, меньше стало беготни в поисках хлеба насущного, больше оставалось времени для творческой работы. Конечно, бытовые неурядицы по-прежнему много занимали времени, не раз в фельетонах и очерках он жалуется на соседей по квартире: бранятся между собой, варят самогонку, пьют, но все эти "мелочи" отходят на десятый план, как только он закрывается в своей комнате и склоняется над чистым листом бумаги. Оживали картины недавнего прошлого, как живые вставали перед ним его родные и близкие, сестры, братья, друзья, с которыми ему довелось пережить почти два трудных года гражданской войны в Киеве. Булгаков начал работать над романом, который вскоре получит название "Белая гвардия". Он уже написал "Записки на манжетах", в которых попытался рассказать самое интересное, что происходило с ним во Владикавказе и в первые месяцы жизни в Москве, передать переживания русского интеллигента, попавшего в непривычное для него положение, когда нужно доказывать, что Пушкин - солнце русской поэзии.
Он-то думал, что в Москве будет гораздо легче, здесь у власти более грамотные, более образованные, здесь верховная власть большевиков, а Ленин на III съезде Российского союза молодежи говорил, что коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех богатств, которые выработало человечество. Но на практике дела обстояли ничуть не лучше, чем во Владикавказе: и в Москве все время приходилось сталкиваться с теми, кто пытался строить пролетарскую культуру, отбрасывая огромные духовные богатства, накопленные человечеством.
Обнадеживало то, что в Москве и Петрограде возникали частные издательства (по подсчету историков, в Москве их было 220, в Петрограде - 99), где стали выходить такие книги, как "Переписка из двух углов" М.О. Гершензона и В. Иванова, "Закат Европы" О. Шпенглера, сборники и книги известных философов Бердяева, Леонтьева и др. Продолжали печататься Блок, Есенин, Гумилев, Ахматова, вновь стали выходить дореволюционные журналы "Былое" и "Голос минувшего", "Вестник литературы". Возник журнал "Новая Россия", "первый беспартийный публицистический орган", который провозгласил желание русской творческой интеллигенции сотрудничать с советской властью. "Жизнь раздвинулась, и пути ее стали шире", - писал в первом номере журнала Тан в статье "Надо жить". Но чуть ли не в каждом журнале непременно говорилось, что интеллигенция может сотрудничать с новой властью только при одном условии - интеллигенция должна быть независима в своих мнениях и высказываниях, интеллигенция "по одному своему существу не может служить интересам какого-либо одного класса, одной группы". Об этом в своей статье "О задачах интеллигенции" решительно заявил Изгоев в альманахе "Парфенон". (Кн. 1 Пг., 1922. С.36.)