Только через три недели Татьяна Николаевна получила пропуск и приехала в Тифлис. Из Тифлиса Булгаковы поехали в Батум, но и там Покровского уже не было - он писал в записке, оставленной у хозяйки, что его можно найти в Стамбуле, в редакции русской газеты.
Больше двух месяцев прожили Булгаковы в Батуме. Видел он, как возвращаются казаки из Турции в Россию. Видел и тех, кто уезжал из России. И тяжко думал о собственной судьбе. В раздумьях проходили дни, недели…
Много лет спустя Татьяна Николаевна вспомнила некоторые подробности жизни в Батуме: "…Ничего не выходило… Мы продали обручальные кольца - сначала он свое, потом я. Кольца были необычные, очень хорошие, он заказывал их в свое время в Киеве у Маршака - это была лучшая ювелирная лавка… Когда приехали в Батум, я осталась сидеть на вокзале, а он пошел искать комнату. Познакомился с какой-то гречанкой, она указала ему комнату. Мы пришли, я тут же купила букет магнолий - я впервые их видела - и поставила в комнату. Легли спать - и я проснулась от безумной головной боли… Мы жили там месяца два, он пытался писать для газет, но у него ничего не брали. О судьбе своих младших братьев он тогда еще ничего не знал. Помню, как он сидел, писал… По-моему, "Записки на манжетах" он стал писать именно в Батуме. Когда он обычно работал? В земстве писал ночами… в Киеве писал вечерами, после приема. Во Владикавказе после возвратного тифа сказал: "С медициной покончено". Там ему удавалось писать днем, а в Москве уже стал все время писать ночами. Очень много теплоходов шло в Константинополь. "Знаешь, может, мне удастся уехать…" Вел с кем-то переговоры, хотел, чтобы его спрятали в трюме, что ли.
…Потом Михаил сказал, чтоб я ехала в Москву и ждала от него известий. "Где бы я ни оказался, я тебя вызову, как всегда вызывал". Но я была уверена, что мы расстаемся навсегда, плакала. Я ехала в Москву по командировке театра - как актриса за своим гардеробом. Но по железной дороге было уехать нельзя, только морем. Мы продали кожаный баул, мне отец его купил в Берлине, на эти деньги я поехала. Михаил посадил меня на пароход, который шел в Одессу. Была остановка в Феодосии, я пошла искать по адресу сестру Михаила, но ее там уже не было. В Одессе около вокзала была гостиница, бывший монастырь. Я продала свои платья на базаре, никак не могла сесть на поезд, день за днем. Потом один молодой человек сказал: "Я вас посажу!" Поднял меня и просунул в окно. А вещи мои - круглая картонка и тючок с бельем - остались у него. Я приехала в Киев, пришла к матери Михаила. Там наши вещи тоже пропали, Варвара Михайловна сказала: "Ничего нет, я могу дать тебе только подушку…""
24 августа 1921 года Надежда Афанасьевна писала своему мужу из Киева в Москву: "Новость. Приехала из Батума Тася (Мишина жена), едет в Москву. Положение ее скверное: Миша снялся с места и помчался в пространство неизвестно куда, сам хорошенько не представляя, что будет дальше. Пока он сидит в Батуме, а ее послал в Киев и Москву на разведку - за вещами и для пробы почвы, можно ли там жить".
Конечно, и в Батуме М. Булгаков работал, работал над "подлинным", над "большим романом по канве "Недуга". И после долгих и мучительных, как представляется, раздумий он решил остаться в России.
В сентябре он был уже в Киеве, у матери, спал на диване и пил чаи с французскими булками. Как о самом приятном вспоминает он о днях, проведенных у матери: "Дорого бы дал, чтоб хоть на два дня опять так лечь, напившись чаю, и ни о чем не думать. Так сильно устал", - писал Булгаков из Москвы 17 ноября 1921 года. (См.: Михаил Булгаков. Письма. Современник, 1989.)
А из Киева в Москву он уехал в конце сентября.
Булгаков давно мечтал о Москве, твердо уверенный в том, что в столице не должно быть такого бедственного для писателя положения, как в провинциях, здесь должны быть частные издательства, большие возможности для публикации его произведений, здесь не должно быть такого положения, когда невежественные люди вкривь и вкось толкуют творческий замысел.
Однако и Москва встретила его холодно.
5
В "Письмах" Михаила Булгакова, на которые я уже не раз ссылался, в письмах родным и близким он подробно и со всей возможной откровенностью рассказывает о первых месяцах своего житья-бытья в Москве. Кое-как нашли пристанище, кое-что он уже зарабатывает, не отказывается ни от какой работы, готов даже поступить в льняной трест, готов принять приглашение "на невыясненных условиях в открывающуюся промышленную газету"… В ноябре, то есть через полтора месяца после приезда в Москву, "мы с Таськой уже кой-как едим, запаслись картошкой, она починила туфли, начинаем покупать дрова и т. п., - писал Булгаков матери. - Работать приходится не просто, а с остервенением. С утра до вечера, и так каждый без перерыва день…"
Прочитайте это письмо матери от 17 ноября 1921 года, получите некоторое представление о той "бешеной борьбе за существование и приспособление к новым условиям жизни", которую пришлось на первых порах вести Михаилу Булгакову.
В Москве есть все. Открываются кафе. Театры полны. Но все уж очень дорого стоит, не по карману. Только спекулянты и нэпманы могут хорошо питаться и жить в свое удовольствие. Булгаков же мечтает об одном - пережить зиму, купить Татьяне теплую обувь. По ночам работает над "Записками земского врача", обрабатывает "Недуг", но много ли ночью сделаешь…
В это же время у Булгакова возникла мысль "создать грандиозную драму в 5 актах к концу 22-го года. Уже готовы наброски и планы", сообщает он в Киев. Мысль эта увлекла его "безумно". И он просит Надю собрать в Киеве весь материал для исторической драмы, "все, что касается Николая и Распутина в период 16 и 17 годов (убийство и переворот)", "газеты, описание дворца, мемуары, а больше всего "Дневник" Пуришкевича - до зарезу!", "описание костюмов, портреты, воспоминания и т. д.". А в Москве "Дневника" не оказалось. Если сестра достанет "Дневник" на время, то просит ее описать все, что касается "убийства с граммофоном, заговора Феликса и Пуришкевича, докладов Пуришкевича Николаю", теперь же списать дословно и послать ему в письмах. Конечно, он понимает, насколько это сложно и обременительно, но сестра должна понять, как эти материалы для него важны и необходимы. Он опасается, что "при той иссушающей работе", которую он ведет, ему никогда не удастся написать ничего путного, но ему "дорога хоть мечта и работа над ней".
Но материалы из Киева не поступали, и Булгаков спрашивает сестру: "…чего ж ты не пишешь?" А потом, видимо, из-за отсутствия материалов он и вовсе охладел к этому "грандиозному" творческому замыслу. Да и столько забот возникало у него каждодневно, что сил на все просто не хватало. В том же письме Н. А. Земской 1 декабря 1921 года он подробно описывает, как ему удалось остаться в комнате Андрея Михайловича Земского. Контора дома попыталась выселить Булгакова, но он, доведенный "до белого каления", сдерживал себя, не вступал ни в какую войну, "дипломатически вынес в достаточной степени наглый и развязный тон со стороны смотрителя", да и Андрей Михайлович проявил твердость и не дал выписать Булгаковых. "Пока отцепились", - констатирует Булгаков факт перемирия с "конторой нашего милого дома".
Пусть вспомнит читатель эти военные действия Булгакова с наглым и развязным смотрителем дома при чтении "Собачьего сердца", пьесы "Иван Васильевич" и др. Швондер и Бунша скорее всего списаны "с натуры".
Из этого же письма мы узнаем, что Булгаков заведует хроникой "Торгово-промышленного вестника", частной газеты, в которой он проводит "целый день как в котле". "Я совершенно ошалел. А бумага!! А если мы не достанем объявлений? А хроника!!! А цена!" - все эти восклицания Булгакова как бы предвещали, что частная газета долго не протянет. И действительно газета скоро прекратила свое существование, вышло только шесть номеров.
Снова нужно искать работу. Булгаков надеется на то, что его корреспонденция "Торговый ренессанс", которую он отправил в Киев, подойдет какой-нибудь киевской газете, надеется стать "столичным корреспондентом по каким угодно вопросам", может писать подвальные художественные фельетоны о Москве… Пусть вышлют приглашение и аванс. Сестра должна понять его чувства, его настроение, когда он только что узнал, что вместе с "Вестником" вылетает в "трубу". "Одним словом, раздавлен, - заканчивает он письмо Надежде. - А то бы я описал тебе, как у меня в комнате в течение ночи под сочельник и в сочельник шел с потолка дождь… переутомлен я до того, что дальше некуда".
В своих корреспонденциях, фельетонах, "Записках на манжетах" Михаил Булгаков подробно рассказывает о первых месяцах жизни в Москве, о том, как поступил на службу в ЛИТО Главполитпросвета при Наркомпросе, как стал сотрудником "Торгово- промышленного вестника", как пытался организовывать объявления, чтобы поддержать коммерчески этот "вестник", о том, как остался без места, а значит, и без средств к существованию.
В воспоминаниях "Нас учила жизнь" А. Эрлих, прибывший в Москву осенью того же 1921 года, рассказывает о том, как он встретился с Булгаковым в ЛИТО и как они одновременно поступили на службу. А. Эрлих вошел в обширное помещение, где сидел старик и скучающе поглаживал усы. А. Эрлих дал ему папиросу, разговорились. Старик, слушая Эрлиха, пригласил еще кого-то к своему столу: "Я оглянулся. Худощавый человек в легком летнем пальтишке, с предупредительно вежливой улыбкой на лице продвигался от порога огромной комнаты к далекому столу с такой же почтительной и удивленной настороженностью, с какой я сам проделывал тот же путь несколько минут назад… Новый посетитель объяснил в свою очередь, что ищет работу. Врач по образованию, но литератор по профессии, он недавно приехал из Киева и хотел бы быть полезен литературному отделу Главполитпросвета…"