Арчер с изумлением на нее посмотрел.
- Разве вы забыли, что у нас в стране мы не позволяем, чтобы кто-то устраивал за нас наши браки? - улыбаясь, спросил он.
Румянец залил ее смуглое лицо, и он тотчас пожалел о своих словах.
- Да, - отозвалась она. - Да, я забыла. Вы должны прощать мне такие ошибки. Я не всегда помню, что здесь хорошо… все… все, что плохо там, откуда я приехала.
Она опустила глаза на свой венецианский веер из орлиных перьев, и он заметил, что у нее дрожат губы.
- Простите, - вырвалось у него. - Но ведь вы здесь среди друзей.
- Да, конечно. Куда бы я ни пошла, я везде это чувствую. Вот почему я и вернулась домой. Я хочу забыть все остальное, хочу снова стать настоящей американкой, такой, как Минготты и Велланды или вы и ваша очаровательная матушка и все остальные милые люди, которые собрались здесь сегодня. А вот и Мэй, и вы сейчас уйдете, - добавила она, но не шелохнулась. И, отвернувшись от двери, снова посмотрела ему в лицо.
Комнаты начали наполняться приглашенными на послеобеденный прием гостями, и, проследив за взглядом госпожи Оленской, Арчер увидел Мэй Велланд, которая вместе с матерью входила в гостиную. В серебристо-белом платье, с венком из серебряных цветов в волосах высокая девушка напоминала Диану, только что вернувшуюся с охоты.
- Видите, сколько у меня соперников, - проговорил Арчер. - Ее уже окружили, и теперь ей представляют герцога.
- Тогда останьтесь со мной еще немножко, - тихо сказала госпожа Оленская, слегка касаясь веером его колена. Это легчайшее прикосновение взволновало его точно ласка.
- Да, позвольте мне остаться, - отвечал он так же тихо, едва ли сознавая, что говорит, но в эту самую минуту к ним подошел мистер ван дер Лайден в сопровождении старого мистера Урбана Дэгонета. Графиня приветствовала их своей грустной улыбкой, и Арчер, почувствовав на себе укоризненный взгляд хозяина, встал.
Госпожа Оленская протянула руку, словно желая с ним проститься.
- Значит, я жду вас завтра после пяти, - сказала она и повернулась, чтобы освободить место мистеру Дэгонету.
- Завтра… - Арчер услышал свой голос, повторявший это слово, хотя он ничего ей не обещал, а она во время их разговора никак не дала понять, что желает его видеть.
Уходя, он заметил, как Лоренс Леффертс, высокий и ослепительный, подходит к графине, чтобы представить ей свою жену, и услышал, как Гертруда Леффертс, широко улыбаясь своей невыразительной улыбкой, говорит:
- Но мне кажется, что детьми мы вместе ходили на уроки танцев…
Позади, ожидая своей очереди представиться графине, стояло несколько супружеских пар, которые наотрез отказались встретиться с нею у миссис Лавел Минготт. В точности как заметила однажды миссис Арчер: "Если ван дер Лайдены хотят преподать урок, они знают, как это сделать". Оставалось только удивляться, что хотят они этого очень редко.
Кто-то коснулся его плеча, и он увидел, что миссис ван дер Лайден в черном бархатном платье и в фамильных брильянтах смотрит на него с высоты своего величия.
- Как любезно с вашей стороны, милый Ньюленд, что вы так самоотверженно посвятили столько времени мадам Оленской. Я сказала вашему дяде Генри, что ему давно пора прийти вам на помощь.
Он почувствовал, что улыбается ей неопределенной улыбкой, и она, словно снисходя к его природной застенчивости, добавила:
- Я никогда не видела Мэй более очаровательной. Герцог считает ее самой красивой из присутствующих здесь девушек.
9
Графиня Оленская сказала: "после пяти", и в половине шестого Ньюленд Арчер позвонил в дверь облупившегося оштукатуренного дома с ветхим чугунным балконом, густо обвитым огромной глицинией, который она наняла у скиталицы Медоры в дальнем конце Западной 23-й улицы.
Более странное место для жилья поистине трудно было сыскать. Ближайшими ее соседями были дешевые портнихи, изготовители птичьих чучел, "люди, которые пишут", а еще дальше вниз по неопрятной улице в конце замощенной дорожки Арчер увидел обветшалый деревянный дом, в котором жил писатель и журналист по имени Уинсетт, с которым он иногда встречался. Уинсетт никого к себе не приглашал, но как-то раз во время ночной прогулки он показал свой дом Арчеру, и тот с содроганием спросил себя, неужели и в других столицах представители изящных искусств ютятся в таких же жалких лачугах.
Жилище госпожи Оленской отличалось от этого дома лишь свежеокрашенными оконными рамами, и, рассматривая его скромный фасад, Арчер сказал себе, что польский граф, очевидно, лишил жену не только ее иллюзий, но и ее состояния.
Молодой человек провел очень неприятный день. После ленча у Велландов он надеялся увести Мэй на прогулку в парк. Он хотел побыть с нею наедине, сказать ей, как очаровательна она была накануне вечером, как он ею гордился, и уговорить ее ускорить бракосочетание. Но Миссис Велланд решительно напомнила ему, что они не нанесли еще и половины родственных визитов, а когда он намекнул, что не мешало бы поскорее сыграть свадьбу, укоризненно подняла брови и со вздохом промолвила:
- По двенадцать дюжин всех вещей… с ручной вышивкой…
Втиснувшись в семейное ландо, они ездили от одних родственных дверей к другим, и, когда дневной круг был наконец завершен, Арчер покинул свою невесту с ощущением, будто его выставляют напоказ, словно дикого зверя, которого ловко заманили в капкан. Возможно, чтение трудов по антропологии навеяло ему столь грубое понятие об этом всего лишь простом и естественном проявлении родственных чувств, подумал он, но, когда он вспомнил, что Велланды не собираются устраивать свадьбу раньше будущей осени, и представил себе свою жизнь до этого времени, его охватило глубокое уныние.
- Завтра, - сказала ему миссис Велланд, - завтра мы поедем к Джексонам и Далласам, - и тут он понял, что она намерена посетить всех родственников в алфавитном порядке - а ведь они не добрались еще даже до конца первой четверти алфавита.
Он хотел рассказать Мэй о просьбе - вернее, о приказании - графини Оленской посетить ее в этот вечер, но в те короткие мгновенья, когда они оставались наедине, у него находились более животрепещущие темы для разговора. Кроме того, едва ли стоит вообще об этом упоминать. Мэй хотела, чтобы он был любезен с ее кузиной, и разве не это ее желание ускорило оглашение их помолвки? Мысль о том, что, если бы не приезд графини, он был бы сейчас если и не совсем свободным, то, во всяком случае, еще не столь окончательно связанным, вызвала у него какое-то странное ощущение. Но Мэй этого пожелала, и он почувствовал, что с него в какой-то мере снята дальнейшая ответственность, а раз так, то, если ему вздумается, он волен без ведома Мэй посетить ее кузину.
Из всех чувств, какие он испытывал, стоя на пороге дома госпожи Оленской, наиболее сильным было любопытство. Его озадачил тон, каким она его пригласила, и он заключил, что она не так проста, как кажется.
Дверь отворила смуглая, похожая на иностранку пышногрудая горничная с ярким платком на плечах, которая, как ему показалось, была скорее всего сицилианкой. Она улыбнулась ему широкой белозубой улыбкой, в ответ на все вопросы непонимающе помотала головой и через узкий коридор провела его в тесную, низкую, освещенную огнем камина гостиную. Комната была пуста, и служанка надолго оставила его одного, предоставив гадать, отправилась ли она разыскивать свою госпожу или просто не поняла, зачем он сюда явился, и подумала, что, быть может, он пришел завести часы - единственные часы, которые он здесь обнаружил, и в самом деле стояли. Ему было известно, что жители южных стран объясняются друг с другом языком пантомимы, и поэтому его обескуражила полнейшая невразумительность ее улыбок и ужимок. Наконец она воротилась с лампой, и Арчер, который тем временем, пользуясь стихами Данте и Петрарки, составил какую-то фразу, получил ответ: "La signora è fuori; ma verrá subito", который он понял так: "Она ушла, но вы скоро увидите".
Пока что в тусклом свете лампы он увидел прелестную полутемную комнату, не похожую ни на одну из виденных им доселе комнат. Он знал, что графиня Оленская привезла с собою кое-что из своих вещей - обломки кораблекрушения, как она их называла, - очевидно, это были несколько столиков темного дерева, изящная бронзовая греческая статуэтка и прибитая к выцветшим обоям драпировка из красного камчатного полотна, на которой висели две, по-видимому, итальянские картины в старинных рамах.