Анатолий Рыбаков - Дети Арбата стр 8.

Редактором был Руночкин. Но написать эпиграммы предложил Саша и одну даже сам сочинил, на старосту группы Ковалева: "Упорный труд, работа в моде, а он большой оригинал, дневник теряет, как в походе, и знает все, хоть не читал". Остальные три эпиграммы написала Роза Полужан. На Борьку Нестерова: "Свиная котлета в порция риса - лучший памятник на могилу Бориса"; на Петьку Пузанова - любит поспать; на Приходько - ловчит во время практической езды и ездит больше всех. Не гениально, даже не смешно, но невинно. "Опошление ударничества"!

- В чем опошление?

Руночкин наклонил набок голову.

- В эпиграммах. Почему толькона ударников? Я говорю: мы поместили фотографии толькоударников, вот и эпиграммы заодно. А почему нет передовой?

Не писать передовую тоже предложил Саша. Зачем повторять то, что будет в других газетах?! Надо выпустить номер веселый, действительно праздничный, чтобы читался, а не висел уныло в коридоре. Ребята с ним тогда согласились. Только осторожная Роза Полужан выразительно посмотрела на Сашу.

- Лучше напиши передовую и подпиши ее.

- Азизяна боишься?

Так ответил он Розе. И вот что из этого получилось, Еще тянется история с Азизяном, а тут новая. Ладно, отобьемся!

У Страстной площади колонна снова остановилась. Отсюда пойдут без задержек, и линейные тщательно проверяли, нет ли в рядах посторонних, выравнивали, подтягивали колонну, чтобы потом, не останавливаясь, быстрым шагом пройти последний отрезок пути к Красной площади.

К группе подошли Баулин и Лозгачев. На рукаве у Лозгачева красная повязка начальника институтской колонны.

- Панкратов, - Баулин сурово смотрел на Сашу, - не считаешь нужным являться на демонстрацию?

Баулин был неправ. Живущие в городе всегда присоединялись к колонне по дороге. И Баулин не мог знать, кто из тысячи студентов приехал в институт, а кто подошел позже. А вот о Саше узнал, интересовался, подошел, публично зафиксировал Сашин проступок. Несправедливость, тем более унизительная, что Баулин убежден: здесь, на глазах у всех, Саша не посмеет ему возразить.

А почему не посмеет?

- Я на демонстрации, вы меня видите, кажется. Это не гал-лю-ци-на-ция, - ответил Саша с той обманчивой вежливостью, с какой интеллигентные арбатские мальчики разговаривают перед дракой.

- Смотри не зарвись, - только и сказал Баулин.

И, не дожидаясь Сашиного ответа, пошел дальше.

Двумя потоками обтекая Исторический музей, колонны вливались на Красную площадь, подтягивались, прибавляя шаг, и по площади уже почти бежали, разделенные сомкнутыми рядами красноармейцев.

Сашина колонна проходила близко от Мавзолея. На трибунах стояли люди, военные атташе в опереточных формах, но никто не смотрел на них, все взгляды были устремлены на Мавзолей, всех волновало только одно: здесь ли Сталин, увидят ли они его?

И они увидели его. Черноусое лицо, точно сошедшее с бесчисленных портретов и скульптур. Он стоял, не шевелясь, в низко надвинутой фуражке.

Гул нарастал. Сталин! Сталин! Саша, как и все, шел, не не отрывая от него глаз, и тоже кричал: Сталин! Сталин! Пройдя мимо трибун, люди продолжали оглядываться, но красноармейцы торопили их - не задерживаться! Шире шаг! Шире шаг!

У храма Василия Блаженного колонны смешались, беспорядочная толпа спускалась к Москве-реке, подымалась на мост, заполняла набережные. На грузовики складывали барабаны, трубы, знамена, плакаты и транспаранты. Все торопились домой, усталые, голодные, спешили к Каменному мосту и Пречистенским воротам, к трамваям.

В эту минуту гул на площади достиг высшей точки и, как раскат грома, докатился до набережной - Сталин поднял руку, приветствуя демонстрантов.

После праздников назначили срочное заседание партийного бюро с активом. Собрались в малом актовом зале. На трибуне стоял Лозгачев, перебирал бумаги.

- На факультете, - сказал он, - произошло два антипартийных выступления. Первое - вылазка Панкратова против марксизма в науке об учете, второе - выпуск тем же Панкратовым стенной газеты. Пособниками Панкратова оказались комсомольцы Руночкин, Полужан, Ковалев и Позднякова. Коммунисты и комсомольцы группы не дали им отпора. Это свидетельствует о притуплении политической бдительности.

- В праздничном номере газеты, - говорил Лозгачев, - нет передовой статьи о шестнадцатой годовщине Октября, ни разу не упоминается имя товарища Сталина, портреты ударников снабжены злобными, клеветническими стишками. Вот одно из них, кстати, написанное самим Панкратовым: "Упорный труд, работа в моде, а он большой оригинал, дневник теряет, как в походе, и знает все, хоть не читал". Что значит "труд в моде"?… - Лозгачев обвел зал строгим взглядом. - Разве у нас труд "в моде?" Трудом наших людей создается фундамент социализма, труд у нас дело чести. А для Панкратова это всего лишь очередная "мода". Написать так мог только злопыхатель, стремящийся оболгать наших людей. А ведь на прошлом партбюро некоторые пытались обелить Панкратова, уверяли, что его вылазка на лекции Азизяна, защита им Криворучко - случайность.

- Кто это "некоторые"? - спросил Баулин, хотя он, как и все, знал, о ком идет речь.

- Я имею в виду декана факультета Янсона. Думаю, что он не должен уйти от ответственности.

- Не уйдет, - пообещал Баулин.

- Товарищ Янсон, - продолжал Лозгачев, - создал на факультете обстановку благодушия, беспечности и тем позволил Панкратову осуществить политическую диверсию.

- Позор! - выкрикнул Карев, студент четвертого курса, миловидный парень, известный всему институту демагог и подлипала.

- Партийное бюро института, - закончил Лозгачев, - решительно реагировало на вылазку Панкратова и сняло газету. Это свидетельствует о том, что в целом партийная организация здорова. Наше твердое и беспощадное решение подтвердит это еще раз.

Он собрал листки и сошел с трибуны.

- Редактор здесь? - спросил Баулин.

Все задвигались, разглядывая Руночкина. Маленький, косоглазый Руночкин поднялся на трибуну.

- Расскажите, Руночкин, как вы дошли до жизни такой, - проговорил Баулин с обычным своим зловещим добродушием.

- Мы думали, что не стоит повторять передовую многотиражки.

- При чем тут многотиражка? - нахмурился Баулин. - Когда вы выпускали номер, она еще не вышла.

- Но ведь потом вышла.

- И вы знали, какая в ней будет передовая?

- Конечно, знали.

В зале засмеялись.

- Не стройте из себя дурачка, - рассердился Баулин, - кто не дал писать передовую? Панкратов?

- Не помню.

- Не помните… Вас это не удивило?

Руночкин только пожал плечами.

- А предложение Панкратова написать эпиграммы удивило?

- Раньше мы их тоже писали.

- Вы понимаете свою ошибку?

- Если рассуждать так, как товарищ Лозгачев, то понимаю.

- А вы как рассуждаете?

Руночкин молчал.

- Дурачка строит! - выкрикнул опять Карев.

Баулин посмотрел в бумажку.

- Позднякова здесь?

Улыбаясь, хорошенькая Позднякова поднялась на трибуну.

- Что я могу сказать? Саша Панкратов решил передовой не писать, а ведь он комсорг, мы должны его слушаться.

- А если бы он вам велел прыгнуть с пятого этажа?

- Я не умею прыгать, - ответила Надя, - и я думала…

- Вы ни о чем не думали, - перебил ее Баулин. - Или вам нравится, когда так издеваются над ударниками учебы?

- Нет.

- Почему не возразили?

- Они бы меня не послушали.

- А почему не пришли в партком?

- Я… - Позднякова поднесла платок к глазам. - Я…

- Хорошо, садитесь! - Баулин опять посмотрел в бумажку. - Полужан!

- Нечего их слушать, пусть Панкратов отвечает! - крикнули из зала.

- Дойдет очередь и до Панкратова. Говорите, Полужан!

- Все случившееся я считаю большой ошибкой, - начала Роза.

- Ошибки бывают разные!

- Я считаю это политической ошибкой.

- Так и надо говорить сразу, а не когда тянут за язык.

- Я это считаю грубой политической ошибкой. Я только прошу принять во внимание, что я предлагала написать передовую.

- Вы думаете, это вас оправдывает? Вы умыли руки, хотели себя обезопасить, а то, что такая пошлятина будет висеть на стене, вас не волновало? Вы сами писали эпиграммы?

- Да.

- На кого?

- На Нестерова, Пузанова и Приходько.

- Один обжора, другой - сонная тетеря, третий - жулик. И это вы считаете прославлением ударничества?

- Это моя ошибка, - прошептала Роза.

- Садитесь!… Ковалев!

Бледный Ковалев вышел на трибуну.

- Я должен честно признать: когда шел сюда, мне не была полностью ясна политическая суть дела, казалось, что это шутка, глупая, неуместная, но все же шутка. Теперь я вижу, что мы все оказались орудием в руках Панкратова. Правда, я настаивал на передовой. Но, когда речь зашла об эпиграммах, смолчал: эпиграмма писалась на меня и мне казалось, что, если я буду возражать, ребята подумают, что спасаю себя от критики.

- Постеснялся? - усмехнулся Баулин.

- Да.

- Ковалев сразу пришел в бюро и честно рассказал, как все было, - заметил Лозгачев.

- Лучше бы он пришел до того, как повесили газету, - возразил Баулин.

Поднялся Сиверский, преподаватель, топографии. Саша никак не предполагал, что он член партии. Этот молчаливый человек с военной выправкой, в синих кавалерийских галифе и длинной белой кавказской рубашке казался ему бывшим офицером царской армии.

- Ковалев! Вы стеснялись возражать против эпиграмм на себя?

- Да.

- Почему же вы не возражали против эпиграмм на других?