Анатолий Рыбаков - Дети Арбата стр 17.

Сольц, видно, забыл про Сашу. Недоуменно смотрел, как входят в кабинет восемь человек, и подумал, что назначил какое-то совещание. Но на календаре никакой записи не оказалось.

Глинская протянула ему руку, они были знакомы, Сольц узнал ее, с неуклюжей галантностью поднялся. Он оказался совсем маленького роста.

- По делу транспортного института, - объявил секретарь.

Это ничего не говорило Сольцу, он не знал дела транспортного института, а Сашу по близорукости не узнал. Все же привычным движением руки пригласил всех сесть.

Глинская развернула перед Сольцем стенгазету. Стенгазета все время свертывалась в рулон, и Глинская прихватила ее по краям пресс-папье и массивным стаканом для карандашей. Сольц растерянно следил за ее действиями.

- Вот эти эпиграммы, - сказала Глинская.

Сольц нагнулся к газете, близоруко сощурился.

Свиная котлета и порция риса -
Лучший памятник на могилу Бориса.

Он поднял глаза, не понимая, зачем эти эпиграммы. И тут увидел Сашу, тот напряженно смотрел на него. Тогда только Сольц вспомнил вчерашнего молодого человека, сидевшего в его кабинете. Он снова прочитал эпиграмму, нахмурился.

- В чем же здесь контрреволюция?

- Тут несколько эпиграмм, - ответила Глинская.

Сольц опять наклонился к листу.

Упорный труд, работа в моде,
А он большой оригинал,
Дневник теряет, как в походе,
И знает все, хоть не читал.

- Номер посвящен шестнадцатой годовщине Октябрьской революции, - сказал Баулин.

Сольц обвел всех сощуренным, близоруким взглядом, пытаясь разобрать, кому принадлежит этот голос. Перед ним сидели хорошенькая белокурая Надя, Саша, маленький скособоченный Руночкин, испуганная Роза, растерянный Ковалев.

- Октябрьская революция не отменила эпиграмм, - сурово ответил Сольц.

- Они помещены под портретами ударников, - настаивал Баулин.

Теперь Сольц увидел, кто спорит с ним.

- Раньше только на высочайших особ нельзя было сочинять эпиграммы. И то сочиняли.

- Труд "в моде" - разве это правильно? - упорствовал Баулин.

- Труд, труд! - дернулся Сольц. - Буржуазные конституции тоже начинаются со слов о труде. Вопрос в том, какой труд и во имя чего труд. Что в этой эпиграмме против труда?

- Видите ли…

- Вижу, как вы ломаете молодые жизни! - Сольц обвел рукой сидевших перед ним ребят. - Вижу, как вы их мучаете и терзаете. Это о них Ильич сказал: "Вам жить при коммунизме". Какой же коммунизм вы им преподносите?! Вы его выкинули из института, куда ему идти? В грузчики?

- Он и работает грузчиком, - заметил Янсон.

- Мы его учили, это же наш будущий советский специалист. А вы его на улицу. За что? За эпиграммы? Молодость имеет свои права. И первое ее право - смеяться.

Опять с неуклюжей галантностью он повернулся к Глинской.

- В их годы мы тоже смеялись. Теперь они смеются, и слава богу! Если молодые смеются, значит, хорошо, значит, они с нами. А вы их по зубам! Эпиграммы друг на друга написали… А на кого им писать? На меня? Они меня не знают. Над кем же им смеяться?

- Исключение утверждено райкомом, - предупредил Баулин.

- Утверждено, утверждено! - Сольц побагровел. - Как это у вас быстро получается!

Глинская, которая чувствовала себя здесь гораздо уверенней, чем в институте, примирительно спросила:

- Как поступим?

- Восстановить! - хмуро и решительно ответил Сольц.

11

Ребята вышли на улицу.

Руночкин скосил глаза.

- Надо отметить.

- Я - за, - радостно согласилась Надя.

- Мне нужно в другое место, - отказалась Роза.

- Пожалуй, и я поеду, - сказал грустный Ковалев.

- Привет Лозгачеву, - напутствовал его Руночкин.

У них оказалось несколько рублей, у Нади тоже.

- Заедем ко мне, умножим капитал, - предложил Саша.

Дома он обнял и поцеловал мать.

- Знакомься! Нас восстановили… Ура!

Софья Александровна заплакала.

- Здрасьте! - сказал Саша.

Она вытерла слезы, улыбнулась. И все равно сердце ее было полно тревоги.

- Нина звонила.

- Мы зайдем за ней.

Нины дома не оказалось. В коридоре Варя разговаривала по телефону.

Саша положил руку на рычаг.

- Собирайся!

- Куда? - она с любопытством оглядела хорошенькую Надю.

- Выпивать и закусывать.

Быстро смеркалось, зажглись фонари. Саша любил предвечерний, зимний, деятельный Арбат, его последнее оживление. Все в порядке, все на месте. Он идет по Арбату, как ходил всегда, все токончилось.

На углу Афанасьевского им попался Вадим в оленьем полушубке и якутской шапке, с длинными, до пояса меховыми ушами.

- Покорителю Арктики! Давай с нами!

- Удачу обмывать? - сразу догадался Вадим.

- Именно.

- Поехали в "Канатик", чудное место, - поглядывая на Надю, предложил Вадим.

- Сюда должна прийти Нина.

По крутой лестнице они спустились в "Арбатский подвальчик", низкий, разделенный толстыми квадратными колоннами, и отыскали свободный столик в дальнем углу. Пахло кухней, пролитым пивом, трактирными запахами полуресторана, полупивной. Тускло светили неуклюжие бра, косо подвешенные на низких изгибах арок. На эстраде возвышался контрабас в чехле, лежал на стуле саксофон - музыканты уже пришли.

Саша протянул через стол меню.

- Что будем заказывать?

- Как дорого, - вздохнула Надя.

- По силосу и по землетрясению, - предложил Руночкин.

- Не за винегретом и не за студнем мы сюда пришли, - возразил Саша.

- Единственное, зачем сюда приходят, это кофе с ликером "какао-шуа", - объявил Вадим с видом ресторанного завсегдатая.

На соседнем столике над синим огоньком спиртовки возвышался кофейник, и два пижона потягивали из крошечных чашечек кофе с ликером.

- Мы голодные, - сказал Саша. - Варя, что будешь есть?

- Бефстроганов.

Заказали бутылку водки мальчикам, бутылку портвейна девочкам и всем по бефстроганову.

- Выгоднее заказывать разные блюда, - заметил Вадим.

- А вот и Нина, - вполголоса, как бы про себя проговорила Варя, сидевшая лицом к выходу.

- Забились в самый угол… - оживленно говорила Нина, подходя к столику, - Сашенька, поздравляю, - она поцеловала его, - как только прочитала твою записку, все поняла. Я и не сомневалась, - она покосилась на Варю, - и ты здесь…

- И я здесь.

- Жалко, Макс не знает, - продолжала Нина, усаживаясь между Вадимом и Руночкиным.

Грянул оркестр… "Ах, лимончики, вы мои лимончики, вы растете у Сони на балкончике…" Официанты быстрее забегали по тесным и низким проходам.

- Сольц - человек, - сказал Руночкин.

- Только ужасно нервный, - добавила Надя.

Жуя бефстроганов, Вадим заметил:

- Саша прошел через горнило страданий. А без страданий…

- Ненавижу страдальцев, - перебил его Саша.

- Перефразировка Прудона, - Вадим продолжал рисоваться перед Надей. - После угнетателей я больше всего ненавижу угнетенных. Но бывают обстоятельства… Например, это…

Он скосил глаза на соседний столик. Рядом с пижонами уже сидела девица с красивым испитым лицом.

- Социальное зло, - сказала Нина.

- А может, патологическое явление, - возразил Вадим.

- Не патология и не социология, обыкновенная проституция, - сказал Саша. - Меня не интересует, почему она этим промышляет, задумываться над ее психологией - не желаю. Вот Нина, Варя, Надя - я готов их любить, уважать, почитать. Человек морален, в этом его отличие от скотины. И не в страдании его жизненная функция.

Подпевая оркестру, Варя тихонько затянула:

- "Мы тебя любили нежную, простую… Всякий был пройтись с тобой не прочь".

- Почему так любят блатные песни? - спросил Вадим. И сам ответил: - Мурка умирает, бедный мальчишка позабыт, позаброшен, и никто не узнает, где могилка его. Человек страдает - вот в чем смысл.

- Не выворачивай кишки, - перебил его Саша.

Вадим надул губы.

- Ну, знаешь, такая нетерпимость.

- Не обижайся, - сказал Саша, - я не хочу тебя обижать. Но для тебя это абстракция, а по мне это проехало.Теперь подсчитаем наши ресурсы, вдруг хватит еще на бутылку.

Денег хватило еще на бутылку мальчикам и на мороженое девочкам.

- Только не торопиться, - предупредил Вадим, - растянем на вечер.

- Варя, тебе завтра в школу, - напомнила Нина.

- Я хочу послушать музыку.

- Не трогай ее, - сказал Саша, - пусть посидит.

Ему хотелось доставить Варе удовольствие. И сам он был счастлив. Дело не в том, что он всем доказал. Он отстоял нечто гораздо более значительное, он защитил веру этих ребят. Больше, чем когда-либо, его мучило теперь сознание незащищенности людей. На его месте Руночкин махнул бы рукой и уехал. Надя Позднякова поплакала бы и тоже уехала. Вадим, попади он в такую историю, тут же бы сломался.

И только Варя не придавала Сашиной истории особого значения. Если бы ее исключили из школы, она бы только радовалась. Она сидит рядом с ним в ресторане, ей кажется прекрасным этот кабак, молодые люди в "чарльстонах", джазисты на эстраде, трубач, надувающий щеки, ударник, самозабвенно жонглирующий палочками. К девице за соседним столом уже приставали двое пьяных, тянули за свой столик, а пижоны трусили, не могли защитить. Девица ругалась, плакала, официант грозился ее вывести.

- Кобелиная охота, - черные Сашины глаза сузились.

- Не ввязывайся, - предупредил Вадим и тут же отодвинулся, зная, что Сашу удержать нельзя.