Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Они не преминули подметить, что приехал он издалека, знакомых в здешних краях у него наверняка нет и никто не возьмет на себя труд пуститься в расспросы в том случае, если путник не доберется до места назначения (quand il viendroit à manquer). Представьте, джентльмены, как эти фрисландские молодчики судачат о философе, словно это бочонок рома, предназначенный для какого-то судового маклера. Нрав у него, толковали они, тихий и скромный - и, судя по мягкости и вежливости в обращении с ними же самими, они заключили, что перед ними всего лишь зеленый юнец, без кола и двора, расправиться с которым не составит труда. Негодяи без стеснения обсуждали затеянное в присутствии самого Декарта, думая, что он не понимает никакого другого языка, кроме того, на каком беседовал со слугой; в конце концов, они твердо вознамерились убить его и бросить труп в море, а добычу разделить поровну".
Простите, джентльмены, мою веселость: право, я не в силах удержаться от смеха, вспоминая об этой истории. Две подробности кажутся мне особенно забавными: во-первых, панический ужас, или "перепуг" (как выражаются воспитанники Итона), охвативший Декарта, когда он услышал о готовящемся спектакле, который должен был завершиться его смертью, похоронами - и дележкой унаследованного имущества. Еще потешней кажется допущение, что если бы эти фрисландские гончие настигли добычу, то у нас не было бы никакой картезианской философии; каким же образом мы бы без нее обходились, если вспомнить о грудах посвященных ей томов, - предоставляю заключить любому почтенному хранителю старых книг.
Однако продолжим: невзирая на страшный перепуг, Декарт выказал готовность к борьбе, чем и поверг разбойных антикартезианцев в благоговейный трепет. "Обнаружив, - продолжает господин Байе, - что дело нешуточное, господин Декарт мигом вскочил на ноги и самым резким тоном, явившимся для этих трусов полной неожиданностью, обратился к ним на их языке и пригрозил пустить в ход шпагу, буде те осмелятся нанести ему оскорбление". Поистине, джентльмены, для столь ничтожных проходимцев было бы совершенно незаслуженной честью оказаться нанизанными на картезианскую рапиру подобно жаворонкам; и потому я рад, что господин Декарт не обездолил виселицу исполнением своей угрозы, тем более что он вряд ли сумел бы доставить судно в гавань после сведения счетов с командой: вероятно, плавание его по Зюйдер-Зее длилось бы до бесконечности, и моряки по ошибке принимали бы судно за "Летучего голландца" , направляющегося в родной порт. "Проявленное Декартом мужество, - замечает биограф, - произвело на бандитов поистине волшебное действие. Ошеломленные неожиданностью, они впали в полную растерянность - и, забыв о своем численном перевесе, благополучно высадили путешественника там, где он пожелал".
Вы, джентльмены, вероятно, могли бы предположить, что, подражая Цезарю , обратившемуся к бедному паромщику со словами: "Caesarem vehis et fortunas ejus" [ "Ты везешь Цезаря и его удачу" (лат.) ], Декарту следовало бы только воскликнуть: "Прочь, собаки, вам не перерезать мне глотку, ибо вы везете Декарта и его философию!" - и ему бы уже ничто не угрожало. Один из германских императоров придерживался сходного мнения. В ответ на усердные мольбы укрыться от канонады он сказал: "Фи, приятель, слышал ли ты когда-нибудь об императоре, которого сразило бы пушечное ядро?" [К указанному доводу прибегали, по крайней мере один раз, крайне неудачно: несколько столетий тому назад французский дофин, которого предостерегли от опасности заражения оспой, задал тот же вопрос: "Кто-нибудь слышал о дофине, умершем от оспы?". Верно: о подобном случае никто и слыхом не слыхивал. И тем не менее упомянутый дофин скончался именно от этой болезни. (Примеч. автора.) ] Насчет императора утверждать не берусь, но для уничтожения философа потребовалось гораздо меньшее: второй величайший из европейских философов, безусловно, пал от руки убийцы. Этим философом был Спиноза.
Согласно распространенному убеждению, мне хорошо известному, Спиноза умер в своей постели. Возможно, это и так - и тем не менее его умертвили: в доказательство сошлюсь на книгу, изданную в Брюсселе в 1731 году, под заглавием "Жизнь Спинозы", господином Жаном Колерю, с многочисленными добавлениями из рукописной биографии, написанной одним из друзей философа.
Спиноза скончался 21 февраля 1677 года: ему едва исполнилось сорок четыре года. Смерть в таком возрасте сама по себе подозрительна, и автор указывает, что в рукописи содержится подтверждение вывода, "que sa mort n’a pas été tout-a-fait naturelle" [ "что смерть его была не совсем естественной" (фр.) ]. Живя в сыром климате, да еще в такой моряцкой стране, как Голландия, Спиноза мог бы, конечно, злоупотреблять грогом, а в особенности пуншем [ "Июня 1, 1675. - Выпили три чаши пунша (напиток весьма для меня непривычный)", записал преподобный мистер Генрих Теонг в своем "Дневнике", опубликованном Ч. Найтом. В примечании к этому отрывку делается ссылка на книгу Фрайера "Путешествие в Вест-Индию" (1672), где упоминается "расслабляющий напиток под названием "пунш"" (что означает на языке хиндустани "пять"), из пяти ингредиентов. Приготовленный таким образом, именуется у медиков "квинта"; если составных частей только четыре - "кварта". Безусловно, именно это евангельское обозначение вызвало интерес к данному напитку у преподобного мистера Теонга. (Примеч. автора.) ] - незадолго перед тем изобретенным. Вне сомнения, это было вполне возможно, однако этого не было. Месье Жан называет его "extrêmement sobre en son boire et en son manger" [ "чрезвычайно умеренным в еде и питье" (фр.) ]. Ходили, правда, темные слухи о том, что Спиноза употреблял якобы сок мандрагоры (с. 140) и опиум (с. 144), однако в счете от его аптекаря эти снадобья не значатся. При столь очевидной воздержанности как же он мог умереть естественной смертью в сорок четыре года? Послушаем рассказ биографа: "В воскресенье утром, 21 февраля, до начала церковной службы, Спиноза, спустившись вниз, беседовал с хозяином и хозяйкой дома". Как видим, в эту пору - около десяти утра - Спиноза был жив и вполне здоров. Однако, согласно биографу, он "вызвал из Амстердама врача, которого я бы предпочел обозначить инициалами Л. М.". Этот самый Л. М. предписал домовладельцам купить "старого петуха" и тотчас его сварить, с тем чтобы около полудня Спиноза откушал бульон, что - по возвращении из церкви хозяина с супругой - он и сделал, а также съел с аппетитом кусок старой курятины.
"После обеда Л. М. остался наедине со Спинозой, поскольку хозяева вновь отправились в церковь; явившись же домой, они, к величайшему своему изумлению, узнали о том, что Спиноза около трех часов дня скончался в присутствии Л. М., который тем же вечером отбыл в Амстердам, не уделив покойному ни малейшего внимания" - и, по-видимому, столь же равнодушно оставив свой скромный счет неоплаченным. "Он с явной готовностью сложил с себя свои обязанности, так как, завладев дукатами, горстью серебра и ножом с серебряной рукояткой, поспешил скрыться с добычей". Ясно, джентльмены, что перед нами убийство; очевиден и способ, каким оно было совершено. Убил Спинозу Л. М. - и убил из-за денег. Бедняга философ, тщедушный и изнуренный болезнью, был беспомощен: следов крови не оказалось. Л. М., скорее всего, опрокинул пациента на постель и задушил его с помощью подушки: несчастный и без того еле дышал после своего инфернального обеда. С трудом пережевав "старого петуха" (достигшего, полагаю, столетнего возраста), в состоянии ли был обессиленный инвалид одолеть доктора в рукопашной схватке? Но кто такой этот Л. М.? Уж наверняка не Линдли Маррей , которого я встречал в Йорке в 1825 году; к тому же я вовсе не считаю его способным на подобный поступок - во всяком случае, по отношению к собрату филологу: как вам известно, джентльмены, Спиноза - автор весьма почтенной грамматики древнееврейского языка.