Всего за 279 руб. Купить полную версию
Руны на мече Виланда
Я выкован,
Чтобы владельца предать
В первом бою.Я послан,
Чтобы сокровище взять
В дальнем краю.Сокровище это
На берег всплывет
Из бездны вод,Как рыба, блеснет
И канет обратно
В бездну вод.
Оно принесет
Не власть и не меч -
Великую Вещь.Король возжелает
Его захватить
И во зло обратить.Сокровище снова
На миг всплывет
Из бездны вод,Как рыба, блеснет
И канет обратно
В бездну вод.Ценой его станет
Не власть и не меч -
Великая Вещь.
Центурион тридцатого легиона
* * *
Городу, роду и племени
Жизнь отмеряет века,
Для бесконечного Времени
Век у них, что у цветка.
Но раскрывается снова
Цвет, лишь сойдут холода:
Так на руинах, из праха земного,
Вновь растут города.У распустившейся лилии
Воспоминаний нет,
Что за ветра сгубили
Лилии прежних лет.
Радостно и уверенно
В мире цветет она,
Знать не зная, что ей отмерена
Лишь неделя одна.Так милосердное Время
Жалует нам с тобой
Не знаний тяжкое бремя,
А только порыв слепой.
И мы, не веря в забвение,
Твердим и в краю теней,
Что наши деянья и наши творения
В мире всего прочней.
В тот раз Дан что-то не доучил по латыни, и его не пустили гулять, поэтому Уна отправилась в Дальнюю Рощу одна. На западной опушке этой рощи в дупле древнего бука хранилась большая катапульта Дана со свинцовыми зарядами, которую смастерил для него старик Хобден. Они называли это место Волатеррами – в честь крепости, упоминаемой в "Песнях Древнего Рима":
От грозных башен Волатерр,
Что некогда воздвиг
Какой-то древний великан
Для доблестных владык…
Они были этими "доблестными владыками", а с тех пор, как Хобден навалил кучу хвороста между деревьями, превратив гребень холма в настоящую твердыню, он сделался для них тем самым "древним великаном".
Уна проскользнула сквозь потайной лаз в ограде и встала над обрывом, приняв самый доблестный вид, какой только могла. Сверху ей был виден Волшебный Холм и все изгибы реки, вьющейся между лугами и посадками хмеля – от самого Веллингфордского леса до домика Хобдена возле кузницы. Юго-западный ветер (на вершине Волатерр всегда ветрено) дул со стороны лысого холма, на котором стояла Чериклекская ветряная мельница.
Шум деревьев и гул ветра в ушах всегда волнуют, наполняют душу тревогой: вот почему, когда стоишь на Волатеррах, строки из баллад сами слетают с губ, смешиваясь с голосами ветра и леса.
Уна достала из тайника катапульту Дана – по правде говоря, это была просто-напросто рогатка – и приготовилась достойно встретить войска Ларса Порсены, крадущиеся там внизу, вдоль реки, сквозь серебристые, трепещущие заросли ив. Шумный вихрь с протяжным воем промчался по долине, и в тон ему Уна продекламировала навзрыд:
До самой Остии Астур
Опустошил страну.
Пал осажденный Юникул.
Его бойцы в плену.
Но шквал, не долетев до леса, неожиданно прянул в сторону и, мощно тряхнув одинокий дуб на Глисоновом лугу, упал и превратился в легкий ветерок, от которого верхушки трав затрепетали и пошли гибким, волнистым изгибом, как хвост у кошки, изготовившейся к прыжку.
Добро пожаловать, герой,
К своим полям родным!
Чего ты ждешь? Перед тобой
Открытый путь на Рим.
Она подняла катапульту и выстрелила прямо в затаившуюся тишину зарослей, где трусливо прятался ветер. Какое-то резкое мычание отозвалось в кустах боярышника.
– Ах, леший меня раздери! – вскричала Уна (это выражение она подцепила у Дана). – Кажется, я подшибла Глисонову корову!
– Ну держись, размалеванный коротышка! – прогремел внезапно голос из-за кустов. – Я тебе покажу, как метать камни в своих господ!
Уна опасливо поглядела вниз и увидела шагающего по склону молодого воина в сверкающих бронзовых доспехах. Всего восхитительнее был шлем – с высоким желтым гребнем и конским хвостом, развевающимся на ветру. Уна слышала даже шорох конского волоса, трущегося о блестящие оплечья воина.
– И с чего это Фавн решил, будто Юркий Народ совсем переменился? – пробормотал он, подозрительно озираясь. И тут его взгляд упал на русую головку Уны.
– Эй, – крикнул он, – ты не видала тут маленького раскрашенного стрелка с пращой?
– Не-а, – протянула Уна. – Но если вы видели пульку…
– Видел?! – возмутился воин. – Да она просвистела на волосок от моего уха!
– В общем, это я выстрелила… Простите, пожалуйста. Я не знала.
– Неужели Фавн не сказал тебе, что я приду? – удивился он.
– Если вы говорите о Паке, то нет. Я подумала, что это соседская корова. Я не знала, что это вы… А кто вы такой?
Юноша расхохотался, обнажив два ряда великолепных зубов. Он был смугл и темноглаз, с черными густыми бровями, сросшимися над переносицей.
– Меня зовут Парнезием. Я центурион Седьмой когорты Тридцатого легиона, Ульпийского Победоносного. Так это ты стреляла?
– Ну да. Из Дановой катапульты, – призналась она.
– Катапульты? – оживился воин. – Я неплохо разбираюсь в катапультах. Покажи-ка!
Он перепрыгнул через изгородь, загремев своими доспехами, щитом и копьем, и быстро вскарабкался на вершину Волатерр.
– Так-так… Праща на деревянной рогульке. Понятно, – молвил он и потянул за резинку. – Что за искусный демон изготовил эту дивно растягивающуюся кожу?
– Это резинка. Вы вкладываете заряд в петлю, потом натягиваете посильнее…
Парнезий натянул резинку и отпустил, ушибив себе при этом большой палец.
– Каждому свое, – произнес он серьезно, возвращая рогатку. – Я лучше управляюсь с тяжелыми катапультами. Забавная игрушка, но не по мне, волчий хвост! Ты волков боишься?
– В наших местах они не водятся, – заметила Уна.
– Не говори! Волки, как и Крылатые Шапки, всегда появляются неожиданно! Разве тут не охотятся на волков?
– Нет, – отвечала Уна. – Мы не охотимся ни на кого. Наоборот, мы охраняем фазанов. Знаете фазанов?
– Да вроде знаю, – ухмыльнулся воин и вдруг закричал по-фазаньи, да так похоже, что какой-то фазан тотчас откликнулся ему из леса.
– Пером пестры, а глупее кур! Точь-в-точь как римляне!
– Но ведь вы сами римлянин?
– И да и нет. Я один из тех тысяч и тысяч римлян, что никогда в жизни не видели Рима. Моя семья много поколений подряд прожила на острове Вектис. Знаешь этот остров? Его можно увидеть отсюда в хорошую погоду, если смотреть на запад.
– Наверное, это остров Уайт, – предположила Уна. – Он виден с Большого холма в очень ясную погоду.
– Вполне возможно. Наша вилла расположена на самом южном берегу острова, возле Сыпучих Утесов. Большая часть дома построена триста лет назад, но коровник, должно быть, еще лет на сто старше. Что-то вроде этого – ведь наш предок получил землю от самого Агриколы. Местечко недурное. Весной фиалки покрывают землю пышным ковром до самого моря. Сколько раз я бродил там со своей старой няней, собирая морские водоросли для себя и фиалки для матери.
– А ваша няня – она тоже была римлянкой?
– Нет, нумидийкой, да вознаградят ее боги! Добрая, милая коричневая толстуха с языком, что коровий погремок. Она была свободной. А скажи-ка мне, между прочим: ты-то сама свободная?
– Совершенно свободная, – отвечала Уна. – По крайней мере, до полдника. Впрочем, летом наша гувернантка почти не бранится, если мы приходим позже.
Молодой воин понимающе расхохотался.
– Это потому, что вы живете среди леса. А мы, бывало, прятались среди скал.
– А у вас тоже была гувернантка?
– Еще бы! Гречанка, между прочим. Она так потешно поддергивала платье, разыскивая нас среди кустов утесника, что нельзя было удержаться от смеха. Все грозилась выпороть нас. Но мы-то знали, что это она просто так. Ее звали Аглая. Ловкая и быстрая была женщина, хотя и ученая.
– А чему вас учили в детстве? Какие были уроки?
– Древняя история, литература, арифметика и тому подобное, – отвечал Парнезий. – Мы с сестрой были твердолобые, зато два моих брата (один постарше меня, другой помладше) учились с удовольствием, да и мать наша была умна за шестерых. Высокая – почти как я сейчас! – она походила на статую богини Деметры Плодородной, той самой Деметры с Корзинами, что стоит у Западного Тракта. А уж до чего весела, не рассказать! Как она нас смешила!
– Чем смешила?
– Разными шуточками, чудными приговорками. Такие, наверное, есть в каждой семье.
– У нас тоже есть такие приговорочки. Расскажите еще, пожалуйста, о вашей семье.
– Все хорошие семьи похожи. Мать обычно пряла по вечерам, Аглая читала что-нибудь в уголке, отец занимался хозяйственными подсчетами, а мы играли и возились по всему дому. Когда мы слишком расшумимся, отец, бывало, говорил: "Эй, потише! Тише, кому говорят! Разве вы не знаете, что по римским законам отец имеет полную власть над жизнью и смертью своих детей? Я имею право казнить вас, милые мои, и боги меня не осудят – наоборот!" На что мать. бывало, отзовется, подняв глаза от прялки: "Боюсь, что с этими детьми никакому римскому праву не сладить". Тогда отец свернет свои книги да как вскочит: "Ну, держись, сейчас я вам задам!" – и давай бегать и возиться вместе с нами!
– Отцы это любят – порой, под настроение, – подтвердила Уна, лукаво блеснув глазами. – А что вы делали летом? Играли целыми днями?