Жорж Санд - Мон Ревеш стр 7.

Среди естественной для очень богатого дома роскоши простые вкусы и хозяйственные наклонности Малютки составляли забавный контраст с аристократическими вкусами и заносчивым видом той из ее сестер, которую прозвали львицей. Эта самая львица и отважная наездница, Эвелина, только что спустилась в гостиную, сменив суконную амазонку на прелестное платье. Тщательно причесанная, надушенная, в щегольских туфельках, она казалась совсем другой девушкой. Эвелина знала это и любила показываться людям то в виде бойкого мальчишки, равнодушного к иссушающему кожу ветру и усталости после охоты, то в виде беспечной и утонченной светской дамы, полной обольстительного кокетства, пока еще невинного, но грозящего стать опасным в будущем.

Она надеялась застать больше людей, которые оценили бы это волшебное мгновенное превращение. Натали, всегда одетая строго, не потому, что так ей больше нравилось, а скорее для того, чтобы поражать этой богатой строгостью рядом с изысканными нарядами и затейливыми прическами Эвелины, сразу же громко сказала: "Они ушли", явно желая доставить ей неприятность, как это свойственно девицам высокомерным и завистливым. При этом она бросила насмешливо-восторженный взгляд на белокурые косы, в которые Эвелина вплела живые цветы, и на платье из белого муслина, струящееся и воздушное, как облако.

- Кто ушел? - спросила Эвелина с неловким притворством. Но тут же, взяв себя в руки, добавила если не вполне чистосердечно, то по крайней мере очень любезно: - Разве папенька не здесь? Может быть, я зря наряжалась для него?

Каролина увела отца к столу.

- Папа проголодался. Сейчас он посмотрит, какая ты красивая. Но тебе тоже надо поесть, сестричка. Ты носилась верхом после обеда, и если не перекусишь сейчас, то опять разбудишь нас среди ночи, крича, что умираешь с голоду. Садитесь, я сейчас подам еду вам обоим. Можно, мама? - спросила она, поцеловав руку Олимпии, лежащую у нее на плече.

- Это дело нешуточное, - ответила госпожа Дютертр, нежно улыбаясь любимой падчерице. - Может быть, придется попросить еще разрешения у отца, а потом у твоей старшей сестры, а потом у второй…

- Я сегодня всем и все разрешаю, - весело сказал Дютертр, - только любите меня! За полгода разлуки я изголодался больше всего по вашей любви.

- Вас любят все, отец, - сказала Эвелина, - и я охотно разрешаю Малютке разыгрывать перед вами хозяйку дома. Она прекрасно с этим справляется, а я, когда перестаю бегать или скакать верхом, уже ни на что больше не гожусь. Мне легче заколоть кабана, чем разрезать жареную куропатку.

- Что касается меня, - сказала Натали, - то я совсем не разбираюсь во всех этих тонкостях домашнего хозяйства, которые носят возвышенное название "кулинария".

Довольная Каролина отослала слуг, уселась подле отца и с восторгом принялась за ним ухаживать, поминутно вскакивая с места.

- Послушайте, отец, - продолжала Натали, - расскажите нам что-нибудь об этом мыслителе, которого вы нам сегодня представили.

- Почему ты называешь его мыслителем? Он просто литератор; ведь ты, вероятно, говоришь о господине Тьерре?

- Да, о человеке, именуемом Тьерре, - с величественным презрением ответила Натали. - Нам так мало о нем говорили, - продолжала она, глядя на Олимпию, - мы и не предполагали, что он настолько важная особа. Наверно, это правда, потому что он говорит, садится, смотрит и ходит как великий человек. Он мыслитель по профессии, это видно даже по его одежде, вплоть до пуговиц на гамашах.

- А ты, как всегда, злая, Натали? - спросил Дютертр тоном, в котором было больше снисходительности, чем строгости.

- Натали любит подтрунивать над людьми, - еще мягче промолвила госпожа Дютертр, - но я готова спорить, что она даже не взглянула на человека, о котором так остроумно отзывается.

- А вы, видимо, достаточно долго смотрели на него, что беретесь его защищать, - возразила Натали; ее тон как бы приглушался мягким тоном родителей и позволял ей говорить язвительные вещи с веселым видом.

Господин Дютертр удивился; он обернулся и посмотрел на Натали; встретив ее спокойный и чуть вызывающий взгляд, он ответил ей пристальным отеческим взглядом.

- Я посмотрел, к кому ты обращаешься, дочь моя; я думал, что ты, как всегда, поддразниваешь своих сестер.

- Поддразнивание Натали! - небрежно заметила Эвелина. - Слишком мягкое выражение!

Натали, которая очень хорошо поняла отцовский урок, не удостоила вниманием слова Эвелины и отвечала, обернувшись к господину Дютертру:

- Нет, отец, я обращаюсь именно к нашей милой Олимпии.

- К Олимпии! - сокрушенно сказал Дютертр и посмотрел на жену. - Скажите, дорогая, ваши дочери теперь называют вас по имени?

Госпожа Дютертр хотела что-то ответить, чтобы отвлечь его внимание от этой темы, но Натали опередила ее:

- Нет, отец, Малютка, - она показала кивком на Каролину, - все еще называет ее мамой, Эвелина с детской непосредственностью, которая ей очень к лицу, по-прежнему говорит "мамочка", но я, как совершеннолетняя…

- Ну, положим, еще нет! - возразил Дютертр.

- Простите, вы меня освободили от опеки, и в мои двадцать лет я уже могу смотреть на себя как на старую деву. Олимпия молода и выглядит даже моложе меня благодаря своей грации и красоте. Я уважаю ее, как вашу жену, но уважение, оставаясь искренним, вовсе не должно принимать смехотворную форму.

- Я что, сплю? Ничего не понимаю! Что за новая тема? Что здесь произошло в мое отсутствие?

- Ничего, - ответила Эвелина, - просто Натали стала еще более несносной и еще более дерзкой, чем раньше.

- Я могу развить эту тему, если отец захочет, - снова начала Натали, пренебрегая замечанием сестры.

- Послушаем! - сказал Дютертр, все еще пристально глядя на старшую дочь, в то время как Малютка, недовольная, что отца отвлекают, тормошила его, чтобы он продолжал есть.

- Так вот что я думаю - и пусть отец судит и разбранит меня, если я неправа: моя мачеха…

Но ее прервала госпожа Дютертр, которая оперлась о спинку ее стула и наклонилась к ней, целуя ее в лоб:

- Дорогая Натали, уж лучше называйте меня Олимпией, если хотите отнять у меня сладостное имя матери, только не обращайтесь ко мне так торжественно и так холодно…

- И все же, сударыня…

Олимпия, болезненно уязвленная этим новым проявлением антипатии, невольно прижала руку к сердцу. Господин Дютертр нервно вздрогнул и слегка нахмурил лоб, чистый и гладкий, как обитель спокойствия.

- В чем дело, дорогой папенька? - воскликнула Малютка, хватаясь за его руку. - Вы порезались? - И она забрала яблоко, которое он держал в руках, собираясь сама разрезать его.

- Нет, моя маленькая, ничего, - отвечал отец семейства и, решившись как можно скорее разобраться самому в создавшемся положении, снова обратился к Натали: - Продолжай, дочь моя! Ты говорила…

- Я говорила, - по-прежнему спокойно отвечала Натали, - что называть мамой такую молодую мать совершенно неуместно в моем возрасте. Вы непременно хотите, чтобы я была смешна? Я больше всего на свете ненавижу корчить из себя пятнадцатилетнюю простушку, когда мне на самом деле двадцать, а по характеру - сорок. Кроме того, я думаю, что буду казаться всем ревнивицей, которая хочет состарить Олимпию.

- И все эти серьезные доводы ты вынашивала в мое отсутствие? - спросил Дютертр, умевший хладнокровно бороться с Натали, когда это бывало необходимо.

- Пока что, - спокойно и вместе с тем с угрозой сказала Натали, - других доводов у меня нет. Но и эти достаточно основательны. Не захотите же вы навязать мне манеры и язык, которые мне не подходят и сделают меня невыносимой для самой себя. Вы самый лучший и самый мудрый отец на свете; вы никогда не требовали от нас подчинения и ничем нас не оскорбляли. Вам, занимающемуся серьезными общественными проблемами, должно быть безразлично, что в доме, где вы не живете постоянно, придают какое-то значение мелочам домашнего этикета, если они ничем не нарушают мира в семье.

- Мир в семье - это, разумеется, кое-что, но это еще не все. Есть нечто более сладостное - единение; нечто большее, более прекрасное - любовь. Любите друг друга - вот высший закон, без которого погибают и семьи, и общество.

- О папочка, ты прав! - воскликнула Каролина. - Но не беспокойся. Здесь мы все любим друг друга! Я, например, люблю всех, и в первую очередь тебя, потом мамочку - она такая же добрая, как и ты, - и потом моих сестер, которые очень милы, хотя и немножко ветрены… Да и тебя тоже, хоть ты и первейший насмешник!

Последние слова относились к Амедею Дютертру, на которого устремились большие черные глаза Малютки; она обвела взглядом всю комнату, прежде чем остановиться на бледном, мечтательном и молчаливом молодом человеке, стоявшем сбоку, облокотившись о печь.

Амедей оторвался от своих мечтаний и машинально улыбнулся, услыхав голос молодой девушки. Но то ли потому, что он не расслышал ее слов, то ли потому, что не мог изобразить веселье, он ничего не ответил.

- Следовательно, я выиграла процесс, и заседание окончено, - сказала Натали, в то время как ее отец отодвинул стул и отошел в сторону, как бы желая в последний раз обозреть свое стадо, прежде чем удалиться.

- Ваша речь построена на ребячестве, на пустяках, дитя мое. Но все же не надо, даже из ребячества, пренебрегать правилами, предписанными привязанностью. Вы уверены, что моя жена, а ваша мачеха и ваш лучший друг, совсем не страдает, когда вы…