Теодор Фонтане - Сесиль. Стина (сборник) стр 19.

– И представляется кладовка. Каждый раз при имени Матильда я представляю себе мешок, в котором мама держала сушеные сливы. Да, такие ассоциации – нечто большее, чем игра, имена имеют свое значение и предназначение.

– Будь это так, я была бы счастлива. Но вы не правы. Моя тезка, святая Цецилия, была музыкантшей, а я? Отнюдь не святая и не слишком музыкальна.

Болтая таким образом, они подъехали к развилке, откуда путь на Альтенбрак серпантином извивался по ущелью, так что перед ними снова оказалась уже пройденная часть леса. Им оставалось одолеть только пологий подъем, за соснами и елями которого виднелся ряд белоствольных берез, по всей вероятности, обрамлявших дорогу. Перед подъемом расположилась на привал какая-то группа людей в жилетках или все же в полотняных куртках, по всей видимости, дровосеки или поденные рабочие. Но, когда некоторые из них вставали, легкость их движений ясно показывала, что это не могли быть поденщики.

– Что там за люди? – спросил мальчика Гордон.

Прежде, чем мальчик успел ответить, сверху раздался громкий сигнал горна, в тот же миг на склоне началась беготня взад-вперед и сразу же произошло построение и равнение. Наши путешественники ускорили аллюр и, приблизившись к группе, увидели, что она состояла из совсем молодых парней-гимнастов в тиковых костюмах. С замечательной быстротой и легкостью они построились в шеренги по четыре. Первую шеренгу образовали музыканты: три барабанщика и горнист. Когда Сесиль, ехавшая впереди, оказалась на расстоянии в несколько шагов, командир отряда скомандовал: "Смирно! Налево равняйсь!" И сам отдал ей честь, взмахнув саблей и воткнув ее острием в землю, а тем временем три барабанщика сыграли туш. Сесиль благодарно поклонилась, а Гордон отсалютовал по-военному.

Уже через минуту они въехали в березовую рощу, которая, как и предполагалось, тянулась по склону ущелья, образуя в некоторых местах настоящую тенистую шпалеру.

– Это было очаровательно, – сказала Сесиль. – Юность, юность. Так свежа и счастлива. Так рыцарственна и учтива.

Гордон кивнул.

– Да, милостивая государыня, вот она – Германия, юная Германия. Смотрю на нее с гордостью и радостью. За границей тоже есть что-то в этом роде, но все не то. Здесь все натуральней, менее вычурно, менее mise en scene . Храни Господь нашу молодежь.

Сесиль ехала ближе к обочине, и пока он так рассуждал, березовые ветви несколько раз хлестнули ее по лицу. Гордон предложил ей поменяться местами, но она и слышать об этом не пожелала.

– Что ни говори, это всегда ласка, даже если она причиняет боль. И к тому же этот божественный воздух. Ах, я ничуть не устала, могла бы ехать так целый день.

Наконец они преодолели пологий склон и остановились перед огороженным лугом. За изгородью не было видно ничего, кроме стоявших в некотором отдалении трех почти одинаковых домиков, застывших в ярком свете солнца, молчаливых и словно заколдованных: ни стрекота кузнечиков, ни дымка из трубы. Однако же дорога делала большой крюк, огибая изгородь, вместо того, чтобы быстро и просто пересечь луг.

– Как называется это место? – спросила мальчика Сесиль.

– Тодтенроде .

– Тогда все в порядке. Называйся оно иначе, все равно пришлось бы окрестить его именно так. Тодтенроде! Что за люди здесь живут? Наверное, какой-нибудь могильщик.

– Нет, лесник.

За такими разговорами они подъехали к тому месту, откуда лучше всего были видны упомянутые выше домики. Гордон подъехал ближе, чтобы через изгородь, насколько позволяли просветы, заглянуть в окна. На окнах не было ни гардин, ни занавесок, вообще ничего, что говорило бы о наличии обитателей. Но все же было ясно, что этот дом на пустоши знавал лучшие времена. Вдоль стен, обитых деревянными панелями, тянулись мягкие скамьи и длинная стойка и стояли большие стулья. В соседней комнате, вдвое меньшей, которую обозреть было легче, имелась мебель в стиле ампир, в том числе голубой атласный диван с тремя узкими зеркалами над спинкой.

Сесиль, заглянув в окно одновременно с Гордоном, тоже оценила поблекшее великолепие. И даже мальчик с любопытством встал на цыпочки.

– Так ты говоришь, лесничество. Но это же охотничий замок, – уточнила Сесиль.

– Да, охотничий.

– А чей?

– Нашего герцога.

– И часто он здесь бывает?

– Нет. Зато прежний герцог…

– Да, – рассмеялся Гордон. – Прежний, тот частенько сюда наведывался.

И пояснил, обращаясь к Сесили:

– Я еще встречал его в Париже, этого доброго герцога. Забавный был старик, затянутый в корсет, нарумяненный, любимец и предмет насмешек всех дам полусвета. Воистину, тот, кто вздумает писать историю здешних князей, должен начать с княжеских охотничьих замков. Чего стоит хотя бы вот этот Тодтенроде. Одно название могло бы обратить меня в проповедника старинных добродетелей. Но наши просветители исповедовали другую мораль: "Чем больше смерти, тем больше жизни". Первым делом настрелять дичи, потом послужить Бахусу, а потом – божественному мальчишке Эросу. Ставлю десять против одного, что Тодтенроде принадлежал к числу самых посещаемых храмов малого бога. Силы небесные, какие радости и страдания, какие комедии и трагедии разыгрывались в этом святилище! Да, и трагедии! Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить… Впрочем, до дряхлых старцев мне дела нет, но сколько юных и невинных существ гибнет вместе с ними, принося себя в жертву вечному служению Молоху…

Сесиль окинула оратора строгим взглядом. Тот собрался было продолжать свою филиппику, но, сообразив, что зашел в своих разглагольствованиях слишком далеко (как и тогда, перед портретами княгинь-аббатис), сразу же сменил тему, тем более что быстро меняющийся пейзаж облегчил ему задачу. Дело в том, что дорога, которая до сих пор вела через плато, после Тодтенроде снова пошла вниз и вскоре уперлась в шоссе, тянувшееся на средней высоте склона. Рядом с шоссе, в глубине, убегала вдаль Боде, обрамленная с этой стороны солнечными лугами, а с той – тенистым лесом. Снизу до самой вершины поднималась освежающая прохлада. Разрозненные дома, чутко прильнувшие к реке, говорили о том, что пилигримы почти у цели.

Очень скоро Гордон заметил троих марширующих впереди господ. Видимо, они лишь в конце пути выбрались на прямую дорогу.

– Вон они! – чуть ли не с ликованием крикнул он своей спутнице. – Если перейдем на рысь, догоним их еще до первого дома.

При этих словах Сесиль взглянула на него с изумлением, к которому примешалась изрядная доля обиды. Нет, какова наивность! Наслаждаясь преимуществами ее общества, он, тем не менее, явно обрадовался возможности в ближайший миг оказаться в компании пенсионера, не говоря уж об этом скучнейшем приват-доценте. Но изумление и досада быстро уступили место врожденному чувству юмора. Сесиль вполне оценила комизм ситуации.

– Eh bien , – произнесла она чуть ли не властным тоном. – Vite, vite , поспешим, мсье Гордон. Нужно хватать удачу за чуб.

И они зарысили вниз, а мальчик бежал, держась за стремя. Еще минута – и они догонят авангард и достигнут Альтенбрака.

Глава четырнадцатая

Но им не суждено было обогнать авангард, так как у самой околицы, при въезде в деревню, Сесиль, которая первой подъехала к реке, обнаружила сидящую в траве даму-художницу.

И в самом деле, это была мадемуазель Роза, погруженная в работу за мольбертом, который она смастерила из трех подпорок для фасоли. Художница и новоприбывшие выразили искреннюю радость при виде друг друга. Роза вскочила с раскладного стула, бросила кисть в траву и протянула Сесиль освободившуюся правую руку, не выпуская, однако, палитры из левой руки.

– Добро пожаловать в Альтенбрак… Ах, ну как же, помню… Трое господ? Всего минуту назад. Конечно… господин полковник и этот любезный пожилой пенсионер. А третий… Да, кто был третий?

– Господин приват-доцент.

– Ну, ему бы лучше оставить в гостинице "Десять фунтов" свое занудство и самого себя в придачу. Но как же я рада снова видеть вас, сударыня. И вас, господин фон Гордон. Ах, в долине, на мой вкус, слишком пыльно, слишком много воскресных гостей. Лысая гора и Конское копыто нынче похожи на Темпельхоф и Тиволи, пиво и снова пиво. А здесь первозданная природа. Вы только взгляните, сударыня, вон на ту корову в белых и коричневых пятнах. Что за славная скотинка, стоит и не шевелится, натурщица, да и только. Ей-богу, она все понимает и вместе со мной радуется вашему появлению.

Когда художница, наконец, замолчала, Сесиль, со своей стороны, задала ей несколько вопросов и попыталась, пользуясь случаем, взглянуть на этюд. Но Роза решительно этому воспротивилась.