Всего за 75 руб. Купить полную версию
Тут галопом прилетает деревенский доктор, фыркает во все стороны, хватает миссис Сэмпсон за пульс и интересуется, что, собственно, значат мои идиотские выходки.
– Ну, понимаете, клистирная трубка, – объясняю я, – я не занимаюсь постоянной врачебной практикой, но, тем не менее, могу сослаться на авторитет.
Мне приносят мой пиджак, и я извлекаю справочник.
– Откройте страницу 117, – говорю им. – Удушение от вдыхания дыма или газа. Льняное семя в наружный угол глаза, так ведь? Я не сумею сказать, действует ли оно как поглотитель дыма или побуждает к действию сложный гастрогиппопотамический нерв, но Херкимер его рекомендует, а он был первым приглашен к пациентке. Если хотите устроить консилиум, я ничего не имею против.
Старый доктор берет книгу в руки и рассматривает ее при помощи очков и пожарного фонаря.
– Ну знаете ли, мистер Пратт, – заключает он, – вы, очевидно, ошиблись строчкой. Рецепт от удушья гласит: "Вынесите больного как можно скорее на свежий воздух и положите его на спину, приподняв голову", а льняное семя – это средство против "пыли и золы, попавших в глаз", строчкой выше. Но, в общем-то…
– Послушайте, – перебивает миссис Сэмпсон, – послушайте, думается, мое мнение важно на этом консилиуме. Это льняное зернышко несказанно мне помогло, просто как никакое другое лекарство в моей жизни.
А потом она поднимает голову, снова опускает мне на плечо и говорит: – Положи еще и в другой глаз, Сэнди, милый…
И теперь, если вам вздумается остановиться в Розе, и завтра, и через год вы увидите чудесный новый желтый домик, осчастливленный и украшенный присутствием в нем миссис Пратт, бывшей миссис Сэмпсон. А если вам доведется ступить через его порог, то вы увидите на мраморном столе посреди гостиной "Херкимеров справочник необходимых познаний", заново переплетенный в красный сафьян и готовый дать совет по любому вопросу, касающемуся человеческого счастья и мудрости.
Пимиентские блинчики
Когда мы сгоняли гурт скота с тавром "Треугольник-О" в долине Фрио, торчащий сук сухого мескита зацепился за мое деревянное стремя, я вывихнул себе ногу и неделю провалялся в лагере.
На третий день своего вынужденного бездействия я выполз к фургону с провизией и был повержен словесным обстрелом Джадсона Одома, нашего повара. Джад был рожден оратором, но судьба, как всегда, ошиблась, навязав ему профессию, в которой он большую часть времени был лишен аудитории.
Таким образом, я оказался манной небесной в пустыне Джадового молчания.
Своевременно во мне заговорило естественное для больного желание поесть чего-нибудь эдакого, не предусмотренного описью нашего пайка. Меня посетили видения матушкиного буфета, "безбрежного, как первая любовь, источника горьких сожалений", и я спросил:
– Джад, а ты умеешь печь блинчики? Джад отложил свой шестизарядный револьвер, которым собирался отбивать антилопье мясо, и встал надо мною в позу, показавшуюся мне недоброй. Впечатление усилилось холодным взглядом его блестящих голубых глаз, устремленным на меня.
– Слушай, ты, – сказал он с очевидным, хоть и сдержанным гневом. – Ты что, издеваешься, или серьезно? Тебе что, никто из ребят не рассказывал про эту переделку с блинчиками?
– Что ты, Джад, – заверяю его, – я бы, кажется, собственную лошадь и седло отдал за горку масленых зажаристых блинчиков с горшочком свежей новоорлеанской патоки. А что, была какая-то история с блинчиками?
Увидев, что я не имею в виду никакой хитрости, Джад сразу смягчился. Он принес из фургона какие-то таинственные мешочки и жестяные баночки и разместил их в тени куста, под которым я примостился. Я наблюдал, как он не спеша начал их расставлять и развязывать многочисленные веревочки.
– Ну, не то что бы история, – начал Джад, не прерывая работы, – просто логическое недоразумение между мной, красноглазым овчаром из лощины Шелудивого Осла и мисс Уиллелой Лирайт. Если хочешь, пожалуй, расскажу тебе.
Я пас тогда скот у старика Билла Туми на Сан-Мигуэле. Однажды мне ужас как захотелось пожевать чего-нибудь такого консервированного, что никогда не мычало, не блеяло, не хрюкало и не отмеривалось гарнцами. Ну, я и вскочил на свою малышку да и махнул в лавку дядюшки Эмсли Телфэра, что у Пимиентской переправы через Нуэсес.
Около трех пополудни я накинул поводья на сук мескита и пешком прошел последние двадцать шагов до лавки дядюшки Эмсли. Я вскочил на прилавок и провозгласил, что, по всем приметам, урожаю фруктов по всему миру грозит гибель. Через минуту я был обладателем мешка сухарей, ложки с длинной ручкой и по открытой банке абрикосов, ананасов, вишен и сливы, а рядом старался дядюшка Эмсли, вырубая топориком желтые крышки. Я чувствовал себя, как Адам до скандала с яблоком, вонзал шпоры в прилавок и орудовал своей двадцатичетырехдюймовой ложкой, как вдруг бросил взгляд за окно во двор дома дядюшки Эмсли, что как раз возле магазина.
Там стояла девушка – незнакомая девушка в полном снаряжении; она вертела в руках крокетный молоток и изучала мой способ поощрения фруктово-консервной промышленности.
Я скатился с прилавка и вручил лопату дядюшке Эмсли.
– Это моя племянница, – сказал он, – мисс Уиллела Лирайт, приехала погостить из Палестины. Хочешь, познакомлю?
Вот так дядюшка Эмсли выволок меня во двор и отрекомендовал нас друг другу.
Я никогда не испытывал смущения при женщинах. Никогда не понимал мужчин, которые способны на раз уложить мустанга и побриться в кромешной тьме, но становятся паралитиками, заиками и еще черт знает кем при виде куска миткаля, обернутого вокруг того, вокруг чего ему и полагается быть обернутым. Не прошло и восьми минут, как мы с мисс Уиллелой гоняли крокетные шары, дружно, словно двоюродные брат с сестрой. Она подколола меня относительно количества поглощаемых мною консервированных фруктов, я не остался в долгу, напомнив ей про некую даму по имени Ева, устроившую скандал из-за фруктов на первом же свободном пастбище.
– Кажется, это ведь в Палестине было? – говорю я так легко и непринужденно, словно заарканивая однолетку.
Вот как я расположил к себе мисс Уиллелу Лирайт, и со временем наша приязнь росла. Она проживала на Пимиентской переправе ради поправки здоровья, очень хорошего, и климата, на сорок процентов жарче, чем в Палестине. Поначалу я ездил повидаться с ней раз в неделю, а потом смекнул, что, если буду ездить два раза, то буду видеть ее в два раза чаще.
А однажды я решил поехать в третий раз за неделю. Вот тут-то и вступили в игру блинчики и красноглазый овчар.
В тот вечер я сидел верхом на прилавке, во рту у меня был персик и две сливы, и я спросил у дядюшки Эмсли, что там поделывает Уиллела.
– Да вот, – ответил дядюшка, – поехала кататься верхом с Джексоном Птицей, овцеводом из лощины Шелудивого Осла.
Я так и проглотил персиковую косточку и две сливовых. Думаю, кто-то держал прилавок под уздцы, когда я слезал. А потом я пошел прямо, пока не уперся в мескит, где был привязан мой чалый.
– Она поехала кататься, – прошептал я на ухо своей конячке, – с Птицсоном Джеком, Шелудивым Ослом из Овцеводной лощины. Понимаешь, ты, мой парнокопытный друг?
Мой чалый заплакал на свой манер. Это был урожденный ковбойский конь, и он не любил овцеводов.
Я вернулся и спросил дядюшку Эмсли:
– Так, значит, вы сказали, с овцеводом?
– Да, с овцеводом, – повторил дядюшка Эмсли. – Да ты наверняка слышал о Джексоне Птице. У него восемь участков пастбища и четыре тысячи голов лучших мериносов к югу от северного полюса.
Я вышел на воздух и присел на землю в тени лавки, прислонившись к кактусу. Не осознавая, что делаю, руками я сыпал за голенища песок и декламировал монологи на тему птицы из породы Джексонов.
За всю свою жизнь мне в голову не приходило навредить ни одному овцеводу. Как-то я встретил одного, который читал латинскую грамматику верхом на лошади – так я даже его не тронул! Овцеводы никогда не раздражали меня, не то что других ковбоев. Стоит ли уродовать и калечить плюгавцев, которые едят за столом, носят штиблеты и разглагольствуют с тобою на всякие темы? Я всегда глядел на них, как на кроликов, да и проходил мимо, иногда перемолвился словечком, говорил о погоде, но никаких совместных пьянок и посиделок. И вот потому, что я благородно оставил их в живых, один из них разъезжает теперь с мисс Уиллелой Лирайт!
За час до заката они прискакали обратно и остановились у ворот дядюшки Эмсли. Овечья особа помогла Уиллеле слезть, и некоторое время они постояли, перебрасываясь игривыми и хитроумными фразами. А потом окрыленный Джексон взлетает в седло, приподнимает шляпу-кастрюльку и трусит в направлении своего бараньего ранчо. К тому времени я успел вытряхнуть песок из сапог и отцепиться от кактуса. Он не отъехал и полмили от Пимиенты, когда я поравнялся с ним на моем чалом.
Я назвал этого овчара красноглазым, но это не совсем так. Его зрительное приспособление было довольно серым, но ресницы были красные, а волосы рыжие, оттого он и казался красноглазым. Овцевод? Да не более чем ягнятник, вообще – букашка какая-то, шея обмотана желтым шелковым платком, и на башмаках бантики.
– Привет! – сказал я ему. – Сейчас вы едете рядом с всадником, которого прозвали Джадсон Верная Смерть за приемы его стрельбы. Когда я хочу представиться незнакомцам, то всегда делаю это до выстрела, потому что пожимать руку покойнику – небольшое удовольствие.