Они повернули направо, на дорогу поуже. Деревья пропали, уступив место необъятным полям люцерны и заплесневелым лугам, но через несколько миль появились опять, еще более великолепные. Тем временем горы на северном краю долины приблизились, а слева туманно вырисовался другой хребет, сбегающий в долину с запада. Они ехали дальше. Вдруг дорога сделала резкий поворот, словно направляясь в точку, где два хребта должны были сойтись. И тут неожиданно, в просвете между двумя фруктовыми садами, взору Джереми открылась совершенно ошеломительная картина. Примерно в полумиле от подножия гор, точно островок неподалеку от береговых скал, вздымался ввысь каменистый холм с крутыми, а кое-где и отвесными стенами. На его вершине, как бы естественным образом вырастая из нее, стоял замок. Но какой! Главная башня его походила на небоскреб, угловые низвергались к основанию холма со стремительной плавностью бетонных дамб. Замок был готическим, средневековый, феодальный - вдвойне феодальный, готический, так сказать, до предела, более средневековый, чем любая постройка тринадцатого столетия. Ибо это… но Чудище - иначе Джереми не мог его назвать - было средневековым отнюдь не вследствие пошлой исторической необходимости, подобно Куси или, допустим, Алнику, но благодаря чистой прихоти и капризу воображения, как бы платонически. Оно было средневековым в той мере, в какой мог позволить себе быть средневековым только остроумный и беспечный современный архитектор, в какой это могли технически реализовать самые смелые современные инженеры.
Джереми был так поражен, что даже заговорил.
- Господи, что это? - спросил он, указывая на выперший из холма кошмар.
- Как что? Дом мистера Стойта, - ответил слуга; и, улыбнувшись еще раз с гордостью полномочного заместителя владельца всех этих богатств, добавил: - Не дом, а картинка, верно говорю.
Апельсиновые рощи опять сомкнулись; откинувшись на сиденье, Джереми Пордидж невесело размышлял: не слишком ли он поторопился, ответив Стойту согласием? Плата была царская; работа, составление каталога почти легендарного архива Хоберков, обещала быть весьма увлекательной. Но это кладбище, это… Чудище, - Джереми потряс головой. Он, конечно, знал, что Стойт богат, собирает картины, а его усадьба считается калифорнийской достопримечательностью. Но никто никогда не намекал ему, что здесь его ждет это. Его тонкий вкус, вкус добродушного аскета, был жестоко оскорблен; его страшила перспектива встретиться с человеком, способным на такую чудовищную безвкусицу. Какая связь, какая близость мысли или чувства могут возникнуть между этим человеком и скромным ученым? Зачем он просил ученого приехать? Очевидно, не из-за особой любви к трудам этого ученого. Да и читал ли он их вообще? Представлял ли он себе хоть чуть-чуть облик этого ученого? Способен ли он, к примеру, понять, почему ученый не захотел изменить название "Араукарии"? А сможет ли он оценить точку зрения ученого на…
Эти тревожные думы были прерваны автомобильным гудком - шофер сигналил с громкой и оскорбительной настойчивостью. Джереми поднял глаза Впереди, ярдах в пятидесяти, по дороге еле еле полз дряхлый "форд". К его крыше, подножкам, багажнику был с грехом по полам приторочен убогий домашний скарб - старая железная плита, скатанные матрацы, корзина с кастрюлями и сковородками, сложенная палатка, жестяная ванночка. Проносясь мимо, Джереми мельком заметил троих хилых детей с равнодушными взглядами, женщину в наброшенной на плечи дерюге, ее худого, небритого мужа.
- Сезонники, - презрительно пояснил шофер.
- А кто это? - спросил Джереми.
- Да сезонники же, - повторил негр с ударением, будто оно все объясняло. - Эти, по-моему, из Пыльного края. Номер канзасский. Они у нас навели собирают.
- Навели собирают? - недоуменно отозвался Дже реми.
- Ну, апельсины, навели. Сейчас сезон. Хороший для них год выдался, верно говорю.
Они опять выехали на открытое место, и опять впереди появилось Чудище, на сей раз выросшее в размерах. Теперь у Джереми хватило времени рассмотреть его как следует. Одна стена с башнями ограждала холм у основания, а на полдороге к вершине, в соответствии с самой надежной средневековой моделью, разработанной после крестовых походов, имелась вторая линия обороны. На макушке стояла главная крепость, квадратная, окруженная более мелкими строениями.
С главной башни Джереми перевел взгляд на кучку домиков в долине, недалеко от подножия холма. На фасаде самого большого из них красовалась надпись "Приют Стойта для больных детей". Два флага, один звезд но-полосатый, другой с алой буквой "S" на белом поле, развевались на ветру. Затем все вновь скрылось из виду зa рощей облетевших ореховых деревьев. Почти в тот же миг шофер переключил скорость и нажал на тормоз. Автомобиль плавно остановился, догнав человека, быстро идущего по траве вдоль обочины.
- Подвезти, мистер Проптер? - окликнул шофер.
Незнакомец повернул голову, улыбнулся шоферу в знак приветствия и подошел к окошку. Это был крупный мужчина, широкоплечий, но довольно сутулый; в темных волосах его пробивалась седина, а лицо, подумал Джереми, походило на лица тех статуй, которые готические скульпторы помещали высоко на западных фронтонах соборов, выдающиеся части перемежались на нем с глубокими затененными складками и впадинами, вырезанными подчеркнуто грубо, чтобы их было видно даже издалека. Но это любопытное лицо, продолжал он свои наблюдения, не только било на эффект, выигрывало не только на расстоянии; оно смотрелось и вблизи, в нем была и теплота, - выразительное лицо, говорящее об уме и восприимчивости наряду с внутренней силой, о мягкой и ироничной открытости вкупе с энергией и напором.
- Привет, Джордж, - сказал незнакомец, обращаясь к шоферу. - Это очень мило с твоей стороны.
- Да я ж так рад видеть вас, мистер Проптер, - искренне сказал негр. Затем, полуобернувшись, повел рукой в сторону Джереми и с витиеватой церемонностью произнес: - Позвольте познакомить вас с мистером Пордиджем из Англии. Мистер Пордидж, это мистер Проптер.
Двое мужчин пожали друг другу руки, и после обмена любезностями Проптер уселся в автомобиль.
- Вы к Стойту в гости? - спросил он, когда машина тронулась.
Джереми покачал головой. Нет, он по делу; приехал поглядеть кое-какие рукописи - бумаги Хоберков, если уж быть точным.
Проптер слушал внимательно, время от времени кивая, а когда Джереми кончил говорить, с минуту сидел молча.
- Взять неверующего христианина, - наконец сказал он задумчиво, - и остатки стоика; тщательно перемешать с хорошими манерами и старосветским образованием, добавить немного деньжат и варить несколько лет в университете. Получится блюдо под названием "ученый и джентльмен". Что ж, бывают и худшие разновидности человеческих особей. - Он издал легкий смешок. - Пожалуй, я и сам мог бы считать себя таковым - когда-то, давным-давно.
Джереми испытующе посмотрел на него.
- Вы не Уильям ли Проптер, а? - спросил он. - "Очерки о Контрреформации" часом не ваши?
Его собеседник чуть поклонился.
Джереми поглядел на него в изумлении и восторге. Да разве это возможно? - спрашивал он себя. Эти "Очерки" были одной из его любимых книг - образцовой, как он всегда считал, в своем роде.
- Обалдеть можно! - вслух сказал он, намеренно и как бы в кавычках употребляя школьное словцо. Он давно обнаружил, что и в разговоре, и на письме можно добиться замечательного эффекта, если с толком употребить в культурном, серьезном контексте какуюнибудь жаргонную фразочку, ввернуть что-нибудь подетски невежественное и беспардонное. - Будь я проклят! - снова выпалил он, и нарочитая глуповатость этих реплик заставила его погладить лысину и откашляться.
Опять наступило молчание. Затем, вместо того чтобы поговорить об "Очерках", как ожидал Джереми, Проптер покачал головой и сказал:
- Да мы почти все.
- Что почти все? - спросил Джереми.
- Обалдели, - ответил Проптер. - И прокляты. В психологическом смысле слова, - добавил он.
Ореховая рощица кончилась, и впереди, по правому борту, опять показалось Чудище. Проптер кивнул в его сторону.
- Бедняга Джо Стойт! - промолвил он. - Это ж надо повесить себе на шею такой жернов! Не говоря уж обо всех остальных жерновах в придачу. Нам с вами здорово повезло, правда? Ведь у нас никогда не было возможности стать чем-нибудь похуже ученого и джентльмена! - И, еще немного помолчав, продолжал с улыбкой: - Бедняга Джо. К нему эти определения никак не подходят. Вам он покажется труднопереносимым. Ведь он наверняка станет вам грубить просто потому, что людей вашего типа по традиции уважают больше, чем его. К тому же, - добавил он, глядя Джереми в со смешанным выражением симпатии и сочувствия, - вы, вероятно, из тех, кто сам располагает ко всякого рода нападкам. Боюсь, кроме ученого и джентльмена, вы еще и немножко мученик.
Слегка задетый нетактичностью нового знакомого и одновременно тронутый его дружелюбием, Джереми натянуто улыбнулся и кивнул.