После того как Стефчов отозвался о докторе с такой жестокой холодностью, Лалка потихоньку вышла в другую комнату, бросилась на диван и, уткнувшись в него лицом, громко зарыдала. Потоки слез хлынули из ее глаз. Бедная девушка всхлипывала и захлебывалась слезами. Черты ее были искажены тяжким горем. Эти люди, так цинично насмехавшиеся над горькой участью доктора, возмущали ее до глубины души, и при мысли о них ей становилось еще тяжелее. "Боже мой, боже мой, какие они злые!" - думала она.
Но слезы облегчают и безнадежное горе. А судьба доктора еще не была решена, и Лалка могла надеяться.
Девушка встала, вытерла платком свое красивое белое лицо и села у открытого окна, чтобы скорее исчезли следы слез. Она рассеянно смотрела куда-то вдаль, не видя проходивших по улице беззаботных и равнодушных людей. Для нее уже не существовал этот жестокий мир: она никого не хотела видеть, ничего не хотела слышать, потому что все ее мысли были заняты одним человеком.
Но вдруг ее внимание привлек быстрый конский топот. Она выглянула в окно и обомлела. Верхом на белом коне, веселый, мчался доктор Соколов, возвращаясь домой. Он учтиво поздоровался с Лалкой и проехал мимо. Ошеломленная радостью, она даже не ответила на поклон и, вся во власти какой-то неодолимой силы, бросилась к гостям, взволнованно крича:
- Доктор Соколов вернулся!
Неприятное удивление отразилось на лицах многих гостей. Стефчов побледнел и проговорил с притворным равнодушием:
- Должно быть, его поведут на новый допрос. Не так-то легко ему избежать Диарбекира или виселицы.
Повернувшись, он встретил презрительный взгляд Рады и, жестоко уязвленный, густо покраснел от злости.
- Не надо так говорить. Кириак! Хоть бы он спасся, бедняга. Жалко… такой молодой! - с чувством проговорила тетка Гинка.
Снова посыпались насмешки по адресу доктора, но они лишь по привычке срывались с языка; сердце в этом не участвовало. Чужое страдание, ударив по человеческой душе, всегда высекает искру света, если только он теплился в душе.
К чести Хаджи Смиона нужно отметить, что и он искренне обрадовался возвращению доктора, но не посмел выразить это в присутствии хозяина дома, как это сделала своевольная дочь Юрдана, тетка Гинка.
IX. Все объяснилось
Не успел доктор вернуться домой, как снова вышел на улицу и, направляясь к Марко, быстро прошел мимо кофейни Ганко. Многие из сидевших в ней завсегдатаев окликнули его и поздравили с освобождением, а горячее всех - сам хозяин. У дома Марко доктор столкнулся со Стефчовым, который шел от Диамандиевых.
- Кланяюсь вам, господин переводчик! - крикнул доктор, презрительно улыбаясь.
Марко уже отобедал и сидел на скамейке под самшитом, попивая кофе. Доктора он встретил с величайшей радостью.
Поздоровавшись со всеми домашними и весело ответив на поздравления, Соколов сказал хозяину:
- Расскажу тебе сейчас, дядюшка Марко, целую комедию.
- Как же это все произошло, душа моя?
- Да я и сам ничего не понимаю… Даже как-то не верится, - не быль, а прямо сказка. Забрали меня ночью из моего дома, только я вернулся от вас, и повели в конак. Ты уже слышал, как меня там допрашивали и в чем обвиняли. Кто бы мог подумать, что из-за какой-то потертой куртки выйдет такая история? Меня посадили под замок. Не прошло и часа, как входят два полицейских. "Доктор, собирайся!" - "Зачем?" - спрашиваю. "Пойдешь в К., бей приказал". Ладно. Выходим; один впереди меня, другой сзади, оба с ружьями. К рассвету дошли до К. Там меня тоже посадили под замок - время было раннее, и здания суда еще не открывали. Взаперти я просидел часа четыре, и эти часы показались мне годами. Наконец меня привели к судье. Вместе с ним заседало несколько советников и видным горожан; мне прочитали какой-то протокол, в котором я ничего не понял. И здесь допрашивали, и здесь плели всякий вздор об этой несчастной куртке. А куртка моя лежит себе на зеленом столе и смотрит на меня жалобно. Судья вскрыл письмо, должно быть, присланное нашим начальством, вынул из него какую-то газету и листовку и спрашивает меня: "Эта газета и листовка твои?" - "Нет, не мои!" - "А как же они попали к тебе в карман?" - "Я их туда не клал". Судья опять принялся читать письмо. Тогда Тинко Балтоолу взял газету и развернул ее. "Эфенди, - говорит он судье тихо, - в этой газете нет ничего противозаконного, она издается в Царьграде". И смотрит на меня, улыбаясь. Я решительно ничего не понимаю; стою как столб. Судья спрашивает: "Значит, это не та крамольная газета, что издается в Румынии?" - "Нет, эфенди, - отвечает Балтоолу. - В этой нет ничего о политике, пишут только о вере; это протестантская газета". Гляжу я на нее, дядюшка Марко, и глазам своим не верю: да это же "Зорница"! Тинко Балтоолу берет печатную листовку, просматривает ее, бросает взгляд на меня и опять смеется: "Эфенди, а это просто объявление", - говорит он и читает вслух: "Практический лечебник доктора Ивана Богорова". Судья растерянно смотрит вокруг. Все хохочут; рассмеялся и он, рассмеялся и я. Что же мне оставалось делать? Можно ли было не смеяться? Но вот что самое интересное: как произошло это чудодейственное превращение?.. Что бы там ни было, но после краткого совещания с заседателями судья говорит мне: "Ну, доктор, произошла ошибка; извини за беспокойство". Я валялся по тюрьмам, меня таскали ночью из конака в конак, а у них это называется "беспокойство"! "Укажи, говорит, одного поручителя и отправляйся домой подобру-поздорову". Я был прямо ошарашен.
- А насчет раненого полицейского речь не заводили?
- О нем даже и не спрашивали. Как я понял, наш бей тщательно расследовал дело, - уж не знаю, сам ли догадался или кто его надоумил, но, так или иначе, он написал, что не считает меня виновным в ранении полицейского. Очевидно, тот сам признался, что соврал.
Лицо у Марко засияло от удовольствия. Он был уверен, что в полицейского стрелял сын деда Манола, и только сейчас перестал беспокоиться.
- Ну, теперь ты, слава богу, свободен, - сказал он.
- Как видишь. Но подожди. Еще удивительней другое, - сказал доктор, оглядываясь кругом. Убедившись, что поблизости никого из домашних нет, он продолжал: - Николчо поручился за меня, и он же дал мне своего коня - вернуться домой.
Выехал я из К., поравнялся с еврейским кладбищем, смотрю, со стороны гор идут двое, один из них дьякон Викентий, и он окликает меня: "Вы куда, господин Соколов?" - спрашивает он, явно удивляясь, что я на свободе. "Возвращаюсь домой. Все в порядке". У него глаза на лоб полезли. Я рассказал ему, как дело было, а он бросился мне на шею и ну меня обнимать да целовать. "А это кто, друже Викентий?" - спрашиваю я, кивая на его спутника. "Это господин… Бойчо Огнянов". И знакомит меня со своим товарищем. Присмотрелся я и, можешь себе представить, узнал его! Это был тот, кому я вчера отдал свою куртку!
- Как? Сын деда Манола? - невольно вскрикнул Марко.
- А ты разве его знаешь? - удивился доктор. Марко прикусил язык.
- Продолжай, - сказал он, волнуясь.
- Поздоровались, познакомились. Он благодарил меня за куртку и с отчаянием в голосе просил извинить его. "Ничего, господин Огнянов, - сказал я, - когда мне случается оказать кому-нибудь небольшую услугу, я в этом не раскаиваюсь. А вы куда идете?" - "Господин Огнянов шел разыскивать вас", - ответил Викентий. "Меня?" - "Да, хотел вас выручить". - "Меня выручить?" - "Да, хотел отдать себя в руки властей и признать себя виновным во всем". - "Неужели вы для этого шли сюда? Ах, господин Огнянов, на что вы решились?" - воскликнул я, пораженный. "Это был мой долг", - ответил он просто. Я не удержался от слез и посреди дороги обнял его, как родного брата. Каково? Что за благородная душа, дядюшка Марко! Какое рыцарство! Такие вот люди и нужны Болгарии.
Марко слушал, не говоря ни слова. Две слезы медленно скатились по его щекам. Он думал, что дед Манол может гордиться таким сыном.
Немного помолчав, доктор продолжал:
- Мы распрощались, они пошли полем, а я прямо сюда; но я и сейчас никак не могу прийти в себя после этой встречи. А еще больше меня изумляет загадка с письмом бея. Здесь, в конаке, я своими глазами видел газету "Независимость" и воззвание, - уверяю тебя. А там оказались "Зорница" и объявление о книге Богорова! Как их подменили? Кто это сделал? Уж не ошибся ли сам бей? Ломаю себе голову, но ничего не могу понять. Скажи, что ты об этом думаешь, дядюшка Марко!