Александр с удивлением смотрел на жесткое лицо брата, не соответствующее ни веселому тону, ни странному смешку.
- В Сибири объявился один склонный к рассказам мужичок. Он называет себя Александром Павловичем, ушедшим сперва в Таганрог, а потом из Таганрога.
- Это правда? - вяло полюбопытствовал Александр.
- В русском народе всегда была тяга к самозванству. К нему стали прислушиваться. Пришлось этого склонного к рассказам мужика доставить в Петербург. В Третье отделение.
- И что с ним сделали?
- Расспросили. И посоветовали держать язык за зубами. После чего отправили домой.
- Какая-то не русская история… - пожал плечами Александр.
- Это еще не все. Мужичок оказался слишком привержен к рассказам, он не угомонился.
- Его прикончили, этого склонного к рассказам мужичка?
- Зачем так грубо? Просто позаботились, чтобы его рассказы не смущали малых сих.
- Спасибо за предупреждение, брат, - ровным голосом сказал Александр. - Но я-то не склонен к рассказам.
- Ты всегда был скрытным, - усмехнулся Николай и вышел…
…Николай забрался в карету. Кучер пустил лошадей. Карета выехала за ворота и быстро покатилась к лесу. На опушке кучер осадил лошадей. Из кустов вышел невысокий, закутанный в плащ молодой человек и забрался в карету.
- А ну, залетные! - Кучер хлестнул по всем по трем.
- Как я соскучилась! - сказала фрейлина, сбросив плащ и приникнув к широкой груди императора.
- Поверь, мне было прескучнее, - усмехнулся Николай…
…Его веселое, самодовольное лицо замещается на экране уродливой желтой маской старика с голым черепом, чуть припушенным над ушами неопрятной сединой. Если б не рост и не остатки былой выправки, не узнать было бы императора в этой жалкой фигуре.
Он суматошливо пересекает дворцовую залу, сопровождаемый молодым фатоватым адъютантом.
- Последнее мо князя Меншикова, государь! - с улыбкой обращается к императору адъютант.
- Да?.. Какое мо?.. - нервно дернулся Николай.
- Военный министр имеет тройное отношение к пороху: он его не выдумал, не держит в пороховницах и не шлет в Севастополь. - И адъютант со вкусом расхохотался.
Николай сдержал шаг и сказал с истинной болью:
- Неужели вам совсем не жалко Россию? Неужели никому не жалко Россию?
- Севастополь - крепость, но не Россия, - небрежно сказал адъютант.
- Севастополь - больше, чем крепость и военный порт. Это ключ к Черноморью, символ нашего морского могущества! - Николая всего трясло.
- Я, что ли, его сдал? - обиженно пробурчал адъютант.
- Как?.. Что я слышу?.. Разве Севастополь сдали? - задушенным голосом проговорил Николай. - Почему мне не доложили? Где реляция Горчакова, этой рохли?..
- Реляции еще не было… Вот мы и решили, что он сдал город.
- Решили?.. Севастополь никогда не будет сдан! - И словно для самого себя тихо добавил: - Такого позора не пережить.
Николай прошел в свой кабинет. Из-под его ног метнулась громадная крыса.
- Тьфу, гадость!.. Опять не насыпали яду в щели. Как распустились, негодяи! - Он взял колокольчик и с раздражением затряс им.
Никто не явился. Николай подошел к резному шкапчику, висящему на стене, и достал пакетик с крысиным ядом. В дверь постучали.
Знакомый адъютант протянул ему конверт.
- От генерала Горчакова!
- Хорошо. Ступайте!
Адъютант вышел. Николай вертел в руках такой большой, такой надежный и такой страшный конверт.
- Он держится, мой верный Горчаков, уговаривал себя Николай. - Надо выстоять, перетерпеть эти дни, и неприятели дрогнут. Они наглы, дерзки и нестойки, им нужен быстрый успех, иначе они скиснут… - Он разорвал конверт, откуда выпал сложенный вдвое лист дорогой глянцевой бумаги. - "Ваше Величество, - вслух читал Николай, - наконец-то я имею счастье послать Вам солдатский гимн, который Ваше Величество соизволило заказать мне в начале кампании. Будучи постоянно отвлекаем тяготами войны, я не мог выбрать свободного времени, потребного для поэтической сосредоточенности. Смею надеяться, что Ваше Величество простит невольное нерадение старого солдата и снисходительно отнесется к его скромному труду…" Он что - спятил? С остатков своего дряблого умишка съехал? Или я жертва недостойной шутки?
Вперед без страха и обмана
Солдатик русский в бой идет,
Разит и рубит басурмана
И песню громкую поет.
Вперед, вперед, друзья, на бой,
Мы смерть врагу несем с собой…
Господи, помилуй Россию!.. И это главнокомандующие!.. Один острит, другой виршеплетствует, третий гнусит акафисты… Несчастная страна… О Боже!.. - Читает: "Всевышний отвернулся от нас, Севастополь пришлось оставить…"
Он роняет письмо.
- Ну, вот и все. Точка. - Подходит к настенному зеркалу и всматривается в свое измазанное горем, жалкое лицо. - Что скажете, Непобедим Палыч?.. Жандарм Европы!.. Разбили тебя в пух и прах лягушатники с макаронниками и с этими… криводушными пивохлебами. С чем ты уходишь? С опозоренной, втоптанной в грязь страной. Хорошо порадел ты династии…
Перед ним возникает на светлой стене как бы фреска, групповой портрет семьи: мужчина, женщина, четыре девушки, красивый мальчик. Они все смотрят на Николая с тихой сосредоточенной печалью.
- Кто это?.. Какие прекрасные лица!.. И какие бледные… На кого они так мучительно похожи?.. Я не знаю их, но я их знаю…
Звучат пистолетные выстрелы - сухо и часто. На лицах проступает кровь. Капли собираются в ручейки, и вот уже вся стена окрасилась в кроваво-красный цвет. Затем кровь сливается, оставляя гладкую чистую стену.
- Господи!.. - Николай вытирает мокрый лоб. - Я понимаю твое знамение…
Он разрывает пакетик с крысиным ядом, ссыпает его в ковшиком подставленную ладонь.
- Как это говорил Пушкин?.. В Москве, когда вернулся из ссылки. Он стоял задом к камину, грел ноги и почему-то сказал эти странные слова: не надо травиться ядом, разбросанным для крыс. Надо, мой поэт, когда нет другого выхода…
Медленно, с гадливым удовольствием слизывает яд с ладони, делает мучительный, звучный глоток, несколько мгновений стоит недвижимо, затем валится, как подрубленное дерево, верхушкой-головой вперед…
Переправа через широко разлившуюся по весне могучую сибирскую реку. На переправе сгрудилось много разного люда: крестьяне-переселенцы и мыканцы, прасолы и офени, монахи, странники, богомольцы, отставные солдаты, бродяги и всякий темный ножевой люд.
Река бурлит. Волны с шумом обрушиваются на берег, другого берега не видать, и кажется, что это не река, а бурливое озеро. Люди истомились в ожидании парома, с тоской вглядываясь в волглую муть.
Орет ребенок на руках у молодой женщины, она тщетно пытается заткнуть иссохшим сосцом маленькую орущую пасть.
Монах молится, стоя на коленях в жидкой грязи.
Темная компания дуется в буру засаленными картами.
Два крестьянина с истомленными иконописными лицами ведут меж собой тихий разговор.
- Звонки бубны за горами! - вздыхает один.
- Худо было дома, а все дом родной…
Из глубины берега появились три крепких мужика с веслами: два брата и моложавый отец.
- А ну, голытьба, кто грошами богат? - говорит отец с сильным украинским акцентом. - Мы стружок на тот берег погоним. Вымай полтину с загашника и айда!
- Полтину! - горько вздыхает один из крестьян. - С семьи - три целковых. Это же телушку можно купить.
- Онисим! - звучит чей-то голос. - Айда в струг!
- Не можу, Петро, капитал не дозволяет!
- Вот аспиды! - говорит какая-то баба. - Полтину за перевоз! Да я и вся-то столько не стою.
Офеня, прасол и два богомольца просунулись к перевозчикам.
- Держи! - зло сказал богомолец и сунул деньги старшому. - От храма крадешь.
- Господь с полтины не обедняет, - равнодушно отозвался тот.
Волнуется береговой люд, и все же желающих переправиться на струге не больно много: отпугивает цена.
Высокая худая старуха подошла к перевозчику и сунула ему целковый.
- За меня и вон за ту кормящую, - ткнула костлявым пальцем в сторону матери с орущим младенцем на руках.
Кудлатый мужик с рваными ноздрями, дувшийся в буру, перемигнулся с сообщниками и не спеша поднялся. Двое оглоедов последовали его примеру. Они подошли к высокой старухе: атаман спереди, два других сбоку - и отрезали ее от толпы. Наступая, они оттеснили ее к краю урывистого берега, о который колотились волны.
- Гони мошну! - сказал атаман, и в руке его блеснул нож.
- Побойтесь Бога, добрые люди! - сказала старуха. - Откуда у богомолки мошна?
Острые глаза атамана ощупали лицо женщины, полускрытое платком.
- Ты ряженая! - проговорил он.
Рука его рванулась к горлу старухи и вырвала из-за пазухи золотой крестик.
- Только с жизнью, - сказала та. - Символ веры.
- Устала жить? - Щербатый рот насмешливо оскалился. Он затянул золотую цепочку вокруг дряблого горла. Старуха захрипела. И вдруг атаман выпустил крестик. Два вскрика слились в один, и два тела рухнули на землю. Их сокрушил пришедший на помощь богомолке громадного роста бородатый старец.
Рука атамана поудобнее перехватила нож. Старец отстранил богомолку и шагнул навстречу ножу. Склещились ножевые глазки каторжника с линяло-синими, будто исплаканными очами безоружного старика.
Чудесное превращение совершалось на глазах каторжника: исчезал седобородый старец с изможденным лицом и возникал… блистательный шлемоносный император Александр Благословенный на дымном поле только что завершившейся победно брани.
Император делает шаг вперед и прикрепляет Георгиевский крест к груди израненного, с перевязанной головой молодого солдата.
Нож выпал из руки, атаман опустился на колени, по грязным щекам катились слезы.
Грустно и понимающе глядел на него старик. Как бы прощая и прося об ответном прощении, склонилась перед беглым каторжником - некогда бесстрашным русским солдатом - гордая голова.
Каторжник отполз на коленях, вобрал в свой темный взор высящуюся над ним фигуру, свистнул в три пальца и прянул во тьму.
Александр обернулся: рослая старуха, которую он защитил, стояла рядом. Она опустила платок.
- Елизавета, - сказал Александр и поцеловал увядшее, до слез любимое лицо.
- Вот я и нашла тебя, - сказала женщина. - И ты опять спаситель.
- Бедные люди! - задумчиво произнес Александр.
- Бедные и страшные…
- Это Россия… Сегодня они еще на коленях. Завтра на коленях будем мы.
- И они, - вещим голосом произнесла императрица. Все их царство будет на коленях…
…По дороге шли два высоких старика. Вокруг простиралась весенняя земля в нежном первоцвете.
- Как хорошо! - сказала Елизавета, сдержав шаг и озирая простор.
- Ты опять со мной, - тихим, глубоким голосом произнес Александр. - Может, Господь простил меня?..
Конец