Всего за 249 руб. Купить полную версию
- Потому что я не захотела стать enfant de Marie. Преподобная матушка сказала, что меня нельзя будет принять, если я не стану держать свою комнату в порядке, вот я и ответила, что я и не хочу даже и не верю, чтобы пресвятой деве было хоть сколечко интересно, ставлю я гимнастические туфли слева от бальных или наоборот. Преподобная чуть не лопнула от злости.
- Пресвятой деве интересно, послушна ли ты.
- Не увлекайся богословием, Брайди, - сказал Себастьян. - Среди нас есть атеист.
- Агностик, - поправил я.
- В самом деле? У вас в колледже много таких? У нас в Магдалине их было изрядно.
- А у нас не знаю. Я стал тем, что есть, задолго до поступления в Оксфорд.
- Сейчас это всюду, - сказал Брайдсхед.
В тот день разговор все время возвращался к религии. Мы поговорили немного про выставку. Потом Брайдсхед сказал:
- Я видел на прошлой неделе в Лондоне епископа. Знаете, он хочет закрыть нашу часовню.
- Ой, что ты! - воскликнула Корделия.
- По-моему, мама ему не позволит, - заметил Себастьян.
- Наша часовня слишком отдаленная, - пояснил Брайдсхед. - Под Мелстедом живет десяток семейств, которым сюда не добраться. Он хочет открыть там центр богослужения.
- Но как же мы? - сказал Себастьян. - Неужели нам куда-то ездить зимой по утрам?
- У нас должны быть святые дары здесь, - заявила Корделия. - Я люблю заглядывать в часовню в разное время дня. И мама любит.
- И я люблю, - сказал Брайдсхед. - Но нас очень мало. Другое дело, если бы мы были старый католический род и все в поместье ходили бы к обедне. Рано или поздно ее все равно придется закрыть, может быть, уже после мамы. Но вопрос в том, не лучше ли, чтобы это произошло теперь. Вот вы художник, Райдер, что вы думаете о ней с точки зрения эстетической?
- Я думаю, что она очень красивая! - со слезами на глазах воскликнула Корделия.
- По-вашему, это произведение искусства?
- Не вполне понимаю, какой смысл вы в это вкладываете, - насторожился я. - Я считаю ее замечательным образцом искусства своего времени. Очень возможно, что через восемь - десять лет ею будут восторгаться.
- Но не может же так быть, чтобы двадцать лет назад она была хороша и через восемьдесят лет будет хороша, а сейчас плоха?
Она, может быть, и сейчас хороша. Просто сегодня няне она не особенно нравится.
- Но разве, если вы считаете вещь хорошей, это не значит, что она вам нравится?
- Брайди, не будь иезуитом, - вмешался Себастьян, но я успел почувствовать, что наше разногласие не только словесное, что между нами лежит глубокая, непреодолимая пропасть, мы не понимаем друг друга и никогда не сможем понять.
- Но ведь и вы, говоря о вине, допустили такое различие.
- Нет. Мне нравится и представляется хорошей цель, которой вино иногда служит: укрепление взаимных симпатий между людьми. Но в моем случае эта цель не достигается, поэтому вино мне не нравится и я не считаю его хорошим.
- Брайди, пожалуйста, перестань.
- Прошу прощения, - сказал он. - Мне эта тема показалась небезынтересной.
Слава богу, что я учился в Итоне.
После обеда Брайдсхед сказал:
- Боюсь, что мне придется увести Себастьяна на полчаса. Завтра я весь день буду занят и сразу после закрытия выставки должен уехать. А у меня накопилась гора бумаг, которые надо передать отцу на подпись. Себастьян должен будет их захватить и объяснить ему все на словах. Тебе пора спать, Корделия.
- Мне нужно сначала переварить ужин, - отозвалась она. - Я не привыкла так объедаться на ночь. Побеседую немного с Чарльзом.
- С Чарльзом? - одернул ее Себастьян. - Он для тебя не Чарльз, а мистер Райдер, дитя.
- Идемте же, Чарльз.
Когда мы остались одни, она спросила:
- Вы в самом деле агностик?
- А у вас в семье всегда целыми днями говорят о религии?
- Ну, не целыми днями. Но говорить об этом так естественно. Разве нет?
- Естественно? Для меня это вовсе не естественно.
- Ну, тогда вы, должно быть, и в самом деле агностик. Я буду молиться за вас.
- Вы очень добры.
- Все молитвы я за вас, к сожалению, прочесть не смогу Прочту только десяток. У меня такой длинный список людей, я их поминаю по очереди, и на каждого приходится десяток в неделю.
- Это, безусловно, гораздо больше, чем я заслуживаю.
- О, у меня есть и более безнадежные случаи. Ллойд Джордж, и кайзер, и Олив Банке.
- А это кто?
- Ее исключили из монастыря в прошлом семестре. За что, я точно не знаю. Что-то она такое писала, преподобная матушка у нее нашла. А знаете, если бы вы не были агностиком, я бы попросила у вас пять шиллингов заплатить за черную крестную дочь.
- В вашей религии меня теперь ничем не удивишь.
- О, это один миссионер-священник в прошлом году придумал. Вы посылаете каким-то монахиням в Африку пять шиллингов, и они крестят черненького ребеночка и дают ему ваше имя. У меня уже есть шесть черных Корделий. Мило, правда?
Когда Брайдсхед с Себастьяном освободились, Корделию отправили спать. Брайдсхед вернулся к нашему разговору.
- Вы, конечно, правы, я понимаю, - сказал он. - Вы относитесь к искусству как к средству, а не как к цели. Это строго теологический подход, но для агностика необычный.
- Корделия обещала молиться за меня, - сказал я.
- Она девять дней молилась за свою свинью, - заметил Себастьян.
- Для меня все это крайне непривычно, - признался я.
- Кажется, мы ведем себя неподобающим образом, - заключил Брайдсхед.
В тот вечер я впервые осознал, как мало я, в сущности, знаком с Себастьяном и почему он все время старался не допускать меня в свою другую жизнь. Он был словно друг, с которым сошлись на пароходе в открытом море; и вот теперь мы прибыли в его родной порт.
Брайдсхед и Корделия уехали; в парке убрали палатки и флаги; вытоптанная трава снова постепенно зазеленела; месяц, начавшийся в блаженной лени, теперь стремительно приближался к концу. Себастьян уже ходил без палочки и забыл о своем увечье.
- Я считаю, что вы должны поехать со мною в Венецию, - сказал он.
- Денег нет.
- Это я уже обдумал. Там мы будем жить на папин счет. Дорогу мне оплачивают адвокаты - спальный вагон первого класса. На эти деньги мы оба можем доехать третьим.
И мы поехали; сначала медленным дешевым пароходом до Дюнкерка, сидя всю ночь под безоблачным небом на палубе и следя, как серый рассвет занимается над песчаными дюнами; затем, трясясь на деревянных скамьях, в Париж, где поспешили к "Лотти", приняли ванну и побрились, пообедали у "Фойо", где было жарко и наполовину пусто, сонно побродили по магазинам и еще долго должны были сидеть в каком-то кафе, пока не настанет время отправления нашего поезда; потом пыльным теплым вечером шли на Лионский вокзал к отходу почтового на юг; и опять деревянные скамьи, вагон, в котором полно бедняков, едущих в гости к родственникам и снарядившихся в дорогу так, как принято у бедняков в Северной Европе: с бесчисленными узелками и с выражением покорности начальству на лицах, и матросов, возвращающихся из отпуска. Мы спали урывками, под толчки и остановки, среди ночи сделали пересадку, потом снова спали и проснулись в пустом вагоне, а в окнах мелькали сосновые леса, и вдали маячили горные вершины. Новые мундиры на границе, кофе и хлеб в станционном буфете, вокруг нас люди, по-южному живые и грациозные, и опять путь по широкой равнине, а в окнах вместо хвойных лесов - виноградники и оливковые рощи, пересадка в Милане, чесночная колбаса, хлеб и бутылка "Орвието", купленные с лотка (мы потратили почти все наши деньги в Париже); солнце в зените и земля, затопленная зноем, вагон, наполненный крестьянами, приливающими и отливающими на каждой станции, и тошнотворный запах чеснока в жарком вагоне. Наконец вечером мы приехали в Венецию.
На вокзале нас ожидала сумрачная фигура.
- Папин слуга Плендер.
- Я встречал экспресс, - сказал Плендер. - Его светлость думал, что вы по ошибке сообщили не тот номер поезда. Этот поезд значится только от Милана.
- Мы приехали третьим классом. Плендер вежливо поцокал языком.
- Вас дожидается гондола. Я с багажом приеду сразу же вслед на vaporetto. Его светлость отправился в "Лидо". Он не был уверен, что вернется к вашему приезду, то есть когда мы еще предполагали, что вы приедете экспрессом. Теперь он уже должен быть дома.
Он подвел нас к дожидавшейся лодке. Гондольеры были в бело-зеленых ливреях с серебряными бляхами на груди. Они улыбнулись и поклонились.
- Palazzo. Pronto.
- Si, signore Plender. И мы отплыли.
- Вы здесь бывали?
- Никогда.
- Я один раз уже был - приезжал морем. Но надо приезжать только так.
- Ессо ci siamo, signori.