Веригинская кузница слабосильна, но сельсовет обещает помочь инструментом, людьми. Не одна пара рук понадобится. Нужны и мастера и подручные. Коня в стан завести подковать - тоже надо суметь. Николай, конечно, как работал, так останется. Парень толковый. Был бы Илья Антоныч в полном здравии - чего лучше? "Ага, - навострился Илья, - ну-ка, ну, чем теперь подаришь, говорун?"
- Рука в своем деле у тебя набитая, - не останавливаясь, продолжал Рудня. - Поправишься - не откажешь, чай, когда советом удружить, показать, что как надо. Народ тебя уважает, завсегда послушает. Мужик работящий, не чета кромешникам.
- Ладно петь. О себе я сам знаю, - прервал Илья. - Ковать кулакам деньги я чертей в кузню не зазывал.
- В карман себе, видать, тоже много не наковал, - усмехнулся Рудня, - а хворобу нажил. По твоему здоровью кузнечное дело, пожалуй, уж непосильно. Попробуешь опять взяться - хуже не стало бы. Прикинь теперь: ты лежишь хворый, а налог на кузню набегает, платить надо.
Илья слегка приподнятой рукой остановил Рудню, спросил без вызова, незлобно:
- Отбирать решил кузницу, а?
Он грустно поглядел на Мавру и отвел глаза. Она молчала ни жива ни мертва.
- Решать будет правление, - ответил Рудня.
- Знамо, правление. Ну, а власть его полная?
- Это как?
- А так, что его власть отобрать. А чья, чтоб за кузнецом Веригиным кузню оставить? Чтоб ковать ему на общество, как прежде отец Веригина и дед ковали и он с сынами.
- Такого ты, Илья Антоныч, от колхоза не дожидай.
- Я к тому, что ежели над своим двором моя власть, то хочу так решаю о нем, хочу - этак. К примеру, хочу схороню двор-то, хочу спалю.
Мавра ахнула, зажала лицо ладонями. Рудня пристукнул по столу кулаком, отчеканил негромко на низкой нотке:
- С примерами своими ты полегче. Другому кому сболтнешь - наплачешься. Скажут - грозишься петуха пустить по деревне.
Он подождал, испытывая суровым взглядом печальное лицо Веригина.
- Худа тебе в правлении никто не хочет.
- Худа не хотят. А на свалку стащат.
- Опять свое! - с досадой сказал Рудня. - Ты не противничай. Другую работу делать надо, вот что! Должность предлагается тебе, Илья Антоныч. На ставку. Понимающий в железном товаре человек требуется.
- Это где ж потребовалось?
- В сельпо. Наладить надо с мелочью скобяной. Мы на твой счет мыслишками намедни перекинулись.
- В торговца, значит, хочешь меня произвести?
- Торговцев мы скоро вовсе не оставим. Что в городе, что в деревне. Торговали - веселились, - сам повеселев, начал выбираться из-за стола Рудня.
Он охватил бока ладонями, подтянул пояс. Мягко привскакивая на носках валенок - с нередкой у низкорослых, плотных людей живостью, - юркнул в свой овчинный тулупчик, схватил с лавки шапку-ушанку, не прекращая говорить.
- Посчитай, что выходит. Твоя ставка, прибавь Николай сколько выработает, да скинь налог, да Мавре Ивановне своя пойдет плата… Решай. Время не терпит. С меня тоже спрашивают. Забегу днями за ответом.
Он взмахнул шапкой, потряс ее сердито, держа за одно ухо.
- Смотри, кончать надо с хворобой-то!.. Не провожай, не провожай, - еще сердитее тряхнул он шапкой на поднявшуюся Мавру и уже за дверью, из сеней, покричал - Прощевайте! До скорого!..
Было долго тихо в избе после его ухода. Мавра, стараясь не всхлипывать, укромно вытирала щеки. На мужа страшно было взглянуть: знала, покамест сам не заговорит, мешать ему нельзя.
Он смотрел в обледенелое стекло. Уже сумеречнело. За окном февраль, подметая дорогу, натягивал поземкой снежок к веритинским воротам. Чего Илья ждал, все сбылось. Но почему же теперь нужно убеждать себя, что он вправду этого сбывшегося ждал? Почему чудится оно негаданным, нежданным? Февраль - кривые дороги. Скривилась дорога Ильи Антоныча. Метет поземка. Завалит снегом ворота - не отворишь. Не конец ли наступил веригинскому двору? Доконала бы уж скорее немочь, чтоб не видать Илье разорища своими глазами.
Вдруг Мавра осмелилась тихонько подать голос:
- Принесть пойтить капустки, а? Может, поешь? И так же вдруг Илья ответил ей спокойно:
- Вина стакан налей.
- Ой! - вскрикнула она.
- Чего забоялась? Припасла, чай, зелья председателю?
- Кабы ты не повредил себе пуще!
- Клин клином… Да взгляни, может, Николай где за воротами.
- Сейчас покличу, - кинулась Мавра к сеням, на ходу сдергивая с колка платок и повязывая голову.
Так кончился этот день у Веригиных - втроем, всей наличной семьей, выпили они без долгих здравниц и поужинали. Кончился день, и каждый думал свое, но своим-то было у всех одно - за что поднят стакан лютой сивухи? Что увиделось на его мутном донышке - кручина или упованье? Оплакивать ли прошлую жизнь или играть встречу новой?
Назойливо занимал мысли Ильи Антоныча нечаянный случай, о котором узнал он вскоре после свиданья с председателем. От брата Степана, редко дававшего о себе знать, пришло письмо с просьбой о согласии Ильи записать его крестным отцом родившейся у Степана девочки. Лидия Харитоновна - писал брат - не нарадуется на дочку свою, целую жизнь протосковавши по ребеночку, и теперь торопится с крестинами, велит сказать, что нарекают новорожденную Антониной, и ждет от деверя поздравления.
- Гляди-ка! - смеясь, сообщил Илья новость жене. - Лидия поздняка родила! Обогнал меня брат!.. Ну, Мавра, смотри, чтобы наш с тобой поздняк был Антоном, - уже всерьез добавил он. - Степан, поди, тоже сына чаял. В почтение к нашему батюшке назвать собирался. А вышла Антонина.
- Как вышло, так получилось, - обиженно сказала Мавра. - Чай, Лидия куда меня старее. С чего это мне поздняка ждать? Самый раз первенцу быть!
- Ну, старайся, - будто уступая, смягчился Илья.
Он понимал, что шутить не надо бы, но невольно прикрыл шуткой свою тревогу - принесет ли ребенок утешение, которого они с Маврой ждали. Не раз заводил он ту же речь на новую погудку, хоть видел, как жена все больше пугается таких разговоров. Незадолго до родов она совсем, заробела и часто стала плакать. В непрестанном беспокойстве остались позади весна, лето, и, верно, не бывало никогда Веригиным тяжелее, чем в этот год.
Илья, немного поправившись, начал ходить на новую свою работу, в лавку сельпо. Сама работа была нетрудной, ни в какое сравненье с кузнецкой, но ходьба поутру и вечерами отнимала много сил. В непогожую осеннюю пору заночевал он однажды в лавке, чтобы не тащиться по мокряди домой, а на другой день приехавший из Коржиков колхозник привез ему поклон от Мавры Ивановны, наказ приходить домой с подарком повитухе и поздравленье с сыном.
"Наша взяла!"- подумалось Веригину, и он хлопнул по протянутой ему руке, благодаря вестника за радость, хоть и екнуло сердце: не пришлось бы застыдиться своей радости, если вокруг начнут перемигиваться - старшие сыны, дескать, в женихах ходят, а тут, снег на голову, - сосунок! Но Илья сразу же приободрил себя: не старик же он, в самом деле, да и не наздравствуешься на всякий чох!
С этого дня в веригинском доме наступила новая пора. Бывает, что свет проколет иглою тучную толщу неба, зажжет какой-нибудь одинокий пригорок - и сразу далеко по земле откликнутся этому лучу разноцветные краски, где не было их, и сами тучи сменят свою плоскую хмурь на игривые мелкие волны.
Забот прибавилось с появлением ребенка, но тягостное полегчало, мрачное посветлело. Все материнское, что томилось и просило выхода, как по взмаху руки, высвободилось и ожило в Мавре. И хороша она стала, и нежна, и будто сильней самой себя, и не случалось больше дела, которое было бы ей не по нраву. Отец смастерил и подвесил в избе на матицу колыбель, мать окружила ее цветастым положком.
- Здравствуй, Антон Ильич, живи долго, - сказал Илья, отодвинув полог и проверив, каково в люльке краснолицему, морщинистому и сварливому, точно старичок, младенцу.
Счет годам велся теперь у Веригина по меньшому сыну. Старшие только изредка отметят письмецом один-другой праздничный день, да и не тревожат больше отцовскую память. Пока Николай служил в армии и учился в летной школе, он даже приезжал на побывки. От Матвея же подолгу не бывало и слуху. Но время вывернуло все наоборот. Николай, женившись, перестал баловать отца вестями, а Матвей начал словно бы тосковать по деревне, писать чаще, собираясь приехать.
Сперва, однако, довелось приехать к нему в Москву Илье Антонычу, и причиной была все та же старая веригинская болезнь. Она то отпускала, то наваливалась. За здоровьем Илья езживал не раз в Дорогобуж, в Смоленск, наконец дошел до столицы. Лечили везде по-разному, а болело одинаково. Все же Москвой он остался доволен. Тут, правда, не ладилось с ночевками, зато накупил он по магазинам такого добра, что потом к Мавре целый месяц ходила деревня смотреть и щупать мужнины подарки.
Но главное, что Илья привез домой, было заново потеплевшее чувство к сыну. Матвей показался ему больше прежнего дельным, степенным, а уж молодцом таким, которым всякому родителю только бы славиться. Вспомнилось Илье ненароком, как вбил себе в голову мысль о негожем у сына с Маврой, но он засовестился, обругал себя старым чертом и дурнем. На расставании он взял с Матвея слово, что тот по весне непременно побывает в Коржиках.
Одна за другой проходили весны, но ждал Илья напрасно. Нелегко ему было переиначивать свою думу, к невыгоде сына, да, хочешь не хочешь, выходило, что слово Матвея не крепко. Горько было, когда он не ответил на отцовскую жалобу по случаю одной беды, посетившей веригинский двор.