- Карл Маркс - это дело особое, а бомбы зря бросать нечего, - говорил комиссар. - То разоружили бы мы Гаврилу Полувалова втихую, а теперь подхватил он свою охрану - да марш в банду. Иди, Бабушкин, зачисляю тебя командиром взвода караульной роты. Постой! Я что-то позабыл: семья у Гаврилы большая?
- Сам да жена. Жена у него, надо думать, товарищ комиссар, его злобному делу не сочувствует.
- Это мы разберем - сочувствует или не сочувствует.
Дверь отворилась, вышел комиссар Гринвальд, а за ним - коренастый, большеголовый человек в старенькой шинели, с винтовкой, у которой вместо ружейного ремня позвякивал огрызок собачьей цепи.
Иртыш сразу узнал михеевского мужика Капитона Бабушкина, которого в прошлом году за грубые слова драгуны сбросили вниз головой с моста в Ульву.
- Посадить дуру, конечно, следовает, - согласился Капитон Бабушкин. - Как завещал наш дорогой вождь Карл Маркс, трудящийся - он и есть труженик, а капитал - это явление совсем обратное. И раз родилась она бедного происхождения, то и должна, значит, держаться своего класса. Я эти его книги три месяца подряд читал. Цифры и таблицы пропускал, не скрою, но смысл дела понял.
Капитон вышел. Комиссар оглянулся.
- Эти двое не к вам, - объяснил вестовой. - В канцелярии сидят по вызову, а к вам коммерсант с жалобой да вон - мальчишка…
- Что за коммерсант? А-а… - нахмурился комиссар, увидев бородатого старика, который, опираясь на палку, стоял не шелохнувшись. - Садись, купец Ляпунов. Я тебя слушаю.
- Ничего, я постою, - не двигаясь, ответил старик. - Совесть, говорю я, в нашем городе уже давно не ночевала. Контрибуцию мы вам дали. Лошадей дали. Хлеба двести пудов для пекарни дали. Дом мой один под приют забрали - хотя и беззаконие, ну, думаю, ладно - приют дело божье.
А сегодня, смотрю, в другом доме на откосе рамы выставили, в стенах ломом бьют дыры, антоновку яблоню да две липы вырубили. Говорят, якобы для кругозора обороны. "Что же, - кричу им, - или вы слепые? Вон гора рядом. Бери заступы, рой окопы, как честные солдаты, строй фортификацию. А почто же в стенах бить дырья?"
Мы с вами по-хорошему. В других городах народ за ружье хватается, бунт вскипает. Мы же сидим мирно, и как оно будет, того и дожидаемся. Вы же разор чините, злобу. Заложников десять человек почти взяли. У людей от такой невидали со страху язык отнялся. Семьи сирые плачут. Вдова Петра Тиунова на чердаке удавилась. Это ли есть правое дело?
- Врет он, Яков Семенович! - ляпнул из своего угла Иртыш. - Вдову Тиунову они сами удавили. Она была… как бы оказать… блаженная, ей петлю подсунули, а теперь по всем базарам звонят!
Старик Ляпунов опешил и замахнулся на Иртыша палкой.
Иртыш отпрыгнул.
Комиссар вырвал и бросил палку.
- Ты кто? - строго спросил комиссар у Иртыша.
- Иртыш Трубников. Гонец с пакетом от командира Лужникова.
- Сиди, гонец, пока не спросят… Вот что, папаша, - обернулся комиссар к Ляпунову, - тебя слушали, не били. Теперь ты послушай. Хлеба дали, контрибуцию дали - подумаешь, благодетели!.. Врете! Ничего вы нам не давали. Хлеб мы у вас взяли, контрибуцию взяли, лошадей взяли.
Где нам рыть окопы, где бить бойницы - тут вы нам советчики плохие. Заложников посадили, надо будет - еще посадим. Сорок винтовок офицер Тиунов из ружейных мастерских ограбил. Сам убит, а куда винтовки сгинули - неизвестно! Отчего вдова Тиунова на другой день на чердаке оказалась - неизвестно. Однако догадаться можно…
А чью ночью через Ульву лодку захватили? А кто спустил воду у мельницы, чтобы дать белым брод через Ульву?.. Я?! Он?! (Комиссар ткнул пальцем на Иртыша.) Может быть, ты?.. Нет?.. Николай-угодник!..
Иди сам, сам запомни и другим расскажи. Да, забыл! Что это у вас в монастыре за святой старец объявился? Пост, как ангел… сияет… проповедует. Я не бандит Долгунец. Монастыри громить не буду. Но старцу посоветуй лучше убраться подальше.
Прочти ему что-нибудь из священного писания, иже, мол, который глаголет всуе* разные словесы насчет того, какая власть от бога, а какая от черта, то пусть лучше отыдет подальше, дондеже** не выгнали его в шею или еще чего похуже. Ступай!..
></emphasis>
* Глаголет всуе (церк.-слав.) - говорит без надобности.
** Дондеже (церк.-слав.) - доколе, покуда.
Там тебе я утром сегодня повестку послал. Сорок пар старых сапог починить надо. Достаньте кожи, набойки, щетины, дратвы.
- Где? Откуда?
- Поищите у себя сначала сами, а если уж не найдете, то я своих пошлю к вам на подмогу.
- Бог! - поднимая палец к небу и останавливаясь у порога, хрипло и скорбно пригрозил Ляпунов. - Он все видит! И он нас рассудит!
- Хорошо, - ответил комиссар, - я согласен. Пусть судит. Буду отвечать. Буду кипеть в смоле и лизать сковородки. Но кожу смотрите не подсуньте мне гнилую! Заверну обратно.
Старик вышел.
Комиссар плюнул и взял у Иртыша пакет и сердито повернулся к дверям своего кабинета.
Иртыш побледнел.
Отворяя дверь, комиссар уже, вероятно, случайно увидел точно окаменевшего, вытянувшегося мальчугана.
- Что же ты стоишь? Иди! - сказал он и вдруг грубовато добавил: - Иди за мной в кабинет.
Иртыш вошел и сел на краешек ободранного мягкого стула. Комиссар прочел донесение.
- Хорошо, - сказал он. - Спасибо! Что по дороге видел?
- Трех казаков видал у Донцова лога. Два - на серых, один - на вороном. Возле Булатовки два телеграфных столба спилены… Да, забыл: из Катремушек шпион убежал. По нем из винтовок - трах-ба-бах, а он, как волк, закрутился, да в лес, да ходу… Дали бы и мне, товарищ комиссар, винтовку, я бы с вами!
- Нет у нас лишних винтовок, мальчик. Самим нехватка. Дело наше серьезное.
- Ну, в отряд запишите. Я пока так… А там как-нибудь раздобуду.
- Так нельзя! Хочешь, я тебя при комиссариате рассыльным оставлю? Ты, я вижу, парень проворный.
- Нет! - отказался Иртыш. - Пустое это дело.
- Ну, не хочешь - как хочешь. Ты где учился?
- В ремесленном учился на столяра. Никчемная это затея - комоды делать, разные там барыням этажерки… - Иртыш помолчал. - Я рисовать умею. Хотите, я с вас портрет нарисую, вам хорошую вывеску нарисую? А то у вас какая-то мутная, корявая, и слово "комиссар" через одно "с" написано. Я знаю - это вам маляр Васька Сорокин рисовал. Он только старое писать и умеет: "Трактир", "Лабаз", "Пивная с подачей", "Чайная". А новых-то слов он совсем и не знает. Я вам хорошую напишу! И звезду нарисую. Как огонь будет!
- Хорошо, - согласился комиссар. - Попробуй… У тебя отец есть?
- Отца нет, от вина помер. А мать - прачка, раньше на купцов стирала, теперь у вас, при комиссариате. Ваши галифе недавно гладила. Смотрю я, а у вас на подтяжках ни одной пуговицы. Я от своих штанов отпороть велел ей, она и пришила. Мне вас жалко было…
- Постой… почему же это жалко? - смутился и покраснел комиссар. - Ты, парень, что-то не то городишь.
- Так. Когда при Керенском вам драгуны зубы вышибли, другие орут, воют, а вы стоите да только губы языком лижете. Я из-за забора в драгун камнем свистнул да ходу.
- Хорошо, мальчик, иди! Зубы я себе новые вставил. Иным было и хуже. Сделаешь вывеску - мне самому покажешь. Тебя как зовут? Иртыш?
- Иртыш!
- Ну, до свиданья, Иртыш! Бей, не робей, наше дело верное!
- Я и так не робею, - ответил Иртыш. - Кто робеет, тот лезет за печку, а я винтовку спрашиваю.
Иртыш побежал домой в Воробьеву слободку. С высокого берега Синявки пыльные ухабистые улички круто падали к реке и разбегались кривыми тупиками и проулками.
Все здесь было шиворот-навыворот. Убогая колокольня Спасской церкви торчала внизу почти у самого камыша, и казалось, что из сарая бочара Федотова, что стоял рядом на горке, можно было по колокольне бить палкой.
С крыши домика, где жил Иртыш, легко было пробраться к крыльцу козьей барабанщицы, старухи Говорухи, и оттуда частенько летела на головы всякая шелуха и дрянь.
Но зато когда Иртыш растоплял самовар еловыми шишками, дым черным столбом валил кверху. Говорухины козы метались по двору, поднимая жалобный вой. Высовывалась Говоруха и разгоняла дым тряпкой, плевалась и ругала Иртыша злодеем и мучителем.
Жил на слободке народ мелкий, ремесленный: бондари, кузнецы, жестянщики, колесники, дугари, корытники. И еще издалека Иртыш услыхал знакомые стуки, звоны и скрипы: динь-дон!.. дзик-дзак!.. тиу-тиу!..
Вон бочар Федотов выкатил здоровенную кадку и колотит по ее белому пузу деревянным молотком… Бум!.. Бум!..
А вон косой Павел шаркает фуганком туда-сюда, туда-сюда, и серый котенок балуется и скачет за длинной кудрявой стружкой.
"Эй, люди, - подумал Иртыш, - шли бы лучше в Красную Армию".
Он отворил калитку и столкнулся с матерью.
- А-а! Пришел, бродяга! - злым голосом закричала обрадованная мать и схватила лежавшую под рукой деревянную скалку для белья.
- Мама, - сурово ответил Иртыш. - Вы не деритесь. Вы сначала послушайте.
- Я вот тебе послушаю! Я уже слушала, слушала, все уши прослушала! - завопила мать и кинулась к нему навстречу.
"Плохо дело!" - понял Иртыш и неожиданно сел посреди двора на землю.
Этот неожиданный поступок испугал и озадачил мать Иртыша до крайности. Разинув рот, она остановилась, потрясая скалкой в воздухе, тем более что бить по голове скалкой было нельзя, а по всем прочим местам неудобно.