Намочив полову так, что с яслей зажурчала вода, Миша сходил в амбар, зачерпнул из мешка полкоробки грубомолотой ячменной муки - дерти и, отгоняя ручкой вил нетерпеливых лошадей, густо замешал полову, тонко притрусив сверху. Лошади жадно накинулись, схватывая мучные вершки. Засучив на ходу рукава, мальчик направился к конюшне.
- Мама, успею конюшню почистить до завтрака? - спросил он.
- Успеешь, - сказала она, ловко переворачивая пышки.
Жарко горели коричневые подсолнечные будылья, и дым, цветом похожий на облачко, ползущее по небу, вился над трубой. Так просто и ясно жилось под этим небом, и мысли текли ровно и безмятежно. Вот сарай, чуть покосившийся к огороду и подпертый косыми стол-бами. Миша на ходу оглядел крышу. На деревянном желобке, почерневшем от времени, щебетали воробьи, и поодаль осторожно снижалась пестрая кукушка. Угол сарая обнажился, солома обвисла.
- Не иначе, ветром сдуло, придется залатать, - бормотпул Миша, - надо бы солому на загаты раскидать, а укрыть под корешок камышом, вечная крыша будет, без всякого ремонту.
Миша принялся чистить сарай, выбрасывая навоз сначала вилами, а потом лопатой. Эта грязная работа всегда исполнялась им неохотно, но надо было кому-то ее делать. Не вычистишь, поленишься, мать ничего не скажет, затем придет сама в сарай и сделает все, так же как всегда она все делает, - молчаливо, безропотно, жалеючи и мужа и сына.
Раньше Мише казалось вполне нормальным таким образом заставить исполнить за себя работу. Но, с каждым годом все больше раздумывая над тем или иным явлением, Миша постепенно понял, что подобное отношение к матери - нечестное и стыдное. Всей своей душой любя мать, он старался теперь меньше доставлять ей хлопот и беспокойств и по мере своих сил помогать в большом и трудном домашнем хозяйстве.
Кони занимали половину сарая, и эта половина была наполнена аммиачными запахами, смешанными с душистыми степными запахами сена и горькими - половы-мякины. Держаки вил и лопаты, отполированные грубой кожей ладоней, все же не скользили в сильных Мишиных руках. Привычный крестьянский труд не утомлял, так как мальчик научился работать не рывками, с запалом, а размеренно, рассчитывая силы. Ему потребовалось не больше получаса для того, чтобы выгрести весь навоз, сложить его в квадратную кучу, принести вязанку соломы на подстилку в стойла.
Оправив дела, Миша пополоскался в корыте и спустил воду, сгоняя сор руками и приятно ощущая под ладонями скользкую теплоту замшелого днища.
"Насос бы устроить воду качать, - подумал он, поглядывая на толстый ворот, закрученный разлохмаченной веревкой, - бечевы не напасешься. У Шаховцовых насос…"
Как вспомнил Шаховцовых - захотелось побежать туда, на северную сторону, через Саломаху, к резному крыльцу - месту посиделок. В воскресные дни отсутствие Сеньки возмещалось обществом Петьки и его сестры Евгении, или Ивги, как ее называли ребята. Шаховцовы имели одного разъездного коня. Петя почти не бывал в степи. Дружба созревала в школе, в редких лесных прогулках и рыбной ловле.
- Мама, я сегодня к Петьке? - попросил Миша.
- Поснедаем - переоденешься и пойдешь, - разрешила мать, - к Шаховцовым грязнухой стыдно идти, они благородные, у них сын учитель.
- Офицер, а не учитель, - поправил Миша, - прапорщик или поручик.
- Это война чинов надавала. Я его как учителя знаю, а в офицерском ни разу и не видела.
- И не увидишь. Он на германской войне, а на войне не то что офицеры, а и казаки гибнут. А офицер завсегда впереди идет.
- Откуда ты это знаешь? - удивилась мать. - Не иначе пде-тос Павлом Батуриным встречался?
- Павло?! - Миша пренебрежительно скривился. - Я больше Павла знаю. Тоже мне казак, на пузе под проволоку лазил. Вот у меня коня бы не убило…
- Военное дело сурьезное, - сказала Елизавета Гавриловна, - как первый раз накинешь боевое седло, тогда только полный разум придет…
Они сели завтракать, и странно было видеть, при обычной казачьей многосемейности, их двоих, мать и сына, не могущих заполнить пустоту большого стола.
У окон неожиданно застучали колеса. Пригорюнившаяся мать встрепенулась, и разгладились набежавшие было на лицо морщинки.
- Отец! - воскликнула она, вставая из-за стола. - Пойдем-ка, сыночек, отворим ворота.
Семен Карагодин прибыл из долгого закубанского путешествия не один. Во двор завернули две горные мажары, с запыленными колесами и сверкающими недурно, очевидно, поработавшими тормозами. Отец издалека кивнул головой жене и сыну и, тяжело спрыгнув с повозки, сразу принялся распрягать. Лошади устали, перепали. Сам отец оброс бородой, сапоги изрядно потрепал, а переда отшлифовал до рыжины на горных кремневых дорогах.
- Ты прямо на расейца стал похож, на косаря, - говорила жена, трогая седые кудлатины, вылезшие из-под запыленной шапки.
Семен улыбнулся, блеснули зубы.
- А ты мне их ножничками аккуратно и подкорнаешь.
Хомуты сложили в амбаре. С мажар сняли ясли, повынимали из них узлы из мешковины, арбузы, растрескавшиеся ананасные дыни.
Приехавший с Семеном черноглазый казак передал хозяйке арбуз и две дыни.
- Принимай, кума, бедный подарок. Семен говорил, у вас в этом году бакши град побил, так вот закубанских.
На повозках громоздились дубовая кора, клепка для кадушек, в мешках - сухие фрукты и табак.
Второй спутник молчаливо и споро готовил корм. Войлочная шляпа наполовину закрывала его запыленное лицо. Иногда он оборачивался, улыбался новым знакомым. В сравнении с отцом, широкоплечим и каким-то сучковатым, приехавшие были похожи на воронов: черные, худые, горбоносые.
Миша подтолкнул мать локтем:
- Мама, не азияты ли, а? Басурманская сила.
- Этот, что кавуны отдал, по разговору, видать, казак, а тот, второй, с обличья, сдается мне, и впрямь азият. Кто это, Сема? - подойдя к мужу и указывая глазами на гостей, спросила мать. - А то он меня кумой кличет, кавун и дыни подарил, а я его вроде, Сема, и не знаю.
- А?! Не познакомились? - удивился он. - Цедилок, а ну-ка иди сюда.
- Не Цедилок, а Друшляк, - шутливо исправил казак, - мужа вашего куманек, с кавказской вершины, Мефодий Друшляк. Я когда-сь был у вас, видать, запамятовали. А то Тожиев. Махмуд! - позвал Мефодий. - А ну, подойди, поручкайся с хозяичкой.
- И впрямь Азию приволок, - шепнула Мише мать и, улыбаясь, подала руку Махмуду: - Гостями будете, заходите до хаты.
- Дай-ка нам мыло, умыться с дороги, - попросил отец, - давай сюда, кум, полью с цибарки. Махмуд… а ты что?
Вскоре все умылись у колодца. Отец расчесывался алюминиевой гребенкой.
- Лиза! Никаких слухов не передавали соседи? - будто незвначай спросил он.
- А что, - тревожно отозвалась жена.
- Не пужайся, - успокоил Семен, - нас-то это не касается. В степи никто не шкодил?
Миша, услыхав разговор родителей, сразу потух, тело обмякло, и в глазах потемнело: "Неужели отцу уже рассказали про кота и Малюту?!"
- Какая шкода в степи? - непонимающе переспросила мать.
Отец отмахнулся.
- Ну, раз не слыхала, значит, мимо прошло… Человек кричал в степи прошлой ночыо, далеко слышно было… хотя, может, то филин…
У Миши отлегло от сердца, и двор посветлел, точно ближе подошло осеннее солнце и налило коробку двора ярким волнующим светом…
Все пошли к дому. На крыльце аккуратно вытерли ноги, чтобы не наследить на чисто вымытом полу. Мефодий вошел первым, бросил взгляд в угол и рывком перемахнулся крестом на образа. Махмуд вошел следом за ним, приостановился у входа на то короткое мгновение, когда Мефодий крестился, и было видно, что черкесу не совсем удобно. Он не сразу сел к столу, как это сделал Мефодий, а смущенно подождал и только после второго приглашения присел на табуретку.
- Курить-то можно в вашей хате? - спросил Мефодий и, искоса оглядывая все убранство комнаты, принялся скручивать цигарку.
- Можно, курите, - сказала хозяйка, - у меня свой паровик, накадит, дышать нечем.
Махмуд неодобрительно следил за Мефодием, пока тот сворачивал цигарку. А когда Друшляк закурил, черкес повыше поднял голову и нахмурился.
- Не выносит, - кивнув в его сторону, сказал Мефодий. - Есть же такие несчастные люди. Лишают себя какой забавы и утехи, а?
Махмуд сидел, сложив руки на груди. Узкое его лицо отличалось особой красотой жителя гор: постоянное напряжение отковывает каждый мускул, откладывая на лице и в движениях следы этой напряженной борьбы, облагораживающей человека.
Махмуд был в постолах из самодельной сыромятины. В ременных петлях торчали травинки. Рябенький сатиновый бешмет был подпоясан узким ремнем, отделанным слоновой костью, а вместо кинжала сбоку в ножнах висел короткий нож, пригодный и для самозащиты и для мелких дорожных работ.
- Ну, гости дорогие, давай поснедаем, что бог да кума Елизавета нам послали, - оглаживая усы, сказал хозяин, - ты, сынок, небось уже отснедал?
- Уже, батя!
- Ну, тогда стушай погуляй. Далеко не заходи. Встревались нам на пути камалинцы, объясняли, что нынче должон к нам сам отдельский атаман пожаловать. Не слышал, Мишка, а?
- Про атамана нет. С фронта черное письмо пришло, еще трех наших казаков убило.
- Что? - Отец насупился, всем корпусом повернулся к жене. - Не знаешь, кого побили?
- Не знаю. Скоро всю станицу в черные подшалки нарядят.
- Ну что ж, помянем всех убиенных за веру русскую, и за царя белого, и за новую свободу, - шутейным тоном произнес Мефодий, опуская руку в карман шаровар. Появилась бутылка. Мефодий поцеловал донышко.