Всего за 104.9 руб. Купить полную версию
– Давай, давай, срами меня, – подхватил эстафету воспрянувший Гудила. – Разве бродячий жрец к чему пригоден? Только квас пить да коровам хвосты крутить. Да нахлебничать. Да корюшку на базаре копченую таскать.
Перечисление открывало широкие перспективы, продолжать можно было долго и со вкусом, но любопытная берегиня совсем расчихалась от усердия, и Гудила, привычно почесав шею под широкой бородой, запнулся, недоумевая, что мешает ему привести очередную слабость нерадивого жреца, дополнить перечень.
– Ну завел, снова здорово, – пробурчал Вольх, успевший остыть и раскаяться, а также разбудить найденыша, усадить того к столу, достать горшок с кашей и кувшин с козьим молоком. Взгляд у мальчика был мутный, как у хмельного.
– Ой, нехорош найденыш. Неужто вправду из-за меня? – расстроился Гудила.
Вольх хмыкнул и успокоил:
– Поест – получше станет, я в молоко траву кладу, да действует недолго.
– Болотный аир али что? – заинтересовался Гудила. – А не пробовал в воду из колодца, когда звезды уже упали туда, покласть корень валерианы, растертый с красной дорожной пылью?
Друзья углубились в обсуждение различных снадобий, как заправские зелейники, пока Вольх не напомнил о завтрашнем дне, о праздничной купальской ночи. Все должны участвовать: ладожане, жители окрестных деревень, заезжие гости. На холме за посадом большой сбор, принести жертвы, посмотреть последний в году русальский танец придут князь Игорь, дружина и волхвы. Бул передал весточку, что приедет в Ладогу к этому дню, наконец-то они увидят друга, вернувшегося из самого Царьграда, узнают самые свежие новости. А после церемонии, жертвоприношения и пира – Купала, пьянящая короткая ночь, опасная ночь. Того, кто не примет участия в игрищах, могут и наказать по княжескому указу.
Вольх решил праздновать за главным столом наверху, за одним столом с князем и дружиной, а не на склоне холма, среди народа, и не в отдаленной деревне за лесом. Как известный кудесник и облакопрогонитель он имел на то право, пусть давно не пользовался им. Необходимо посмотреть на князь-Игоря и его двор своими глазами, настало время. И главное – на новую дружину. Трудно принять решение, опираясь на слухи, на чужие глаза. Несчастье над князем Олегом он увидел сам, вернее, сумел наконец расшифровать то, старое предсказание. Найденыш должен подтвердить догадку своим сном, но сможет это сделать лишь после того, как получит имя, с князьями без имени нельзя. Вот здесь-то и пригодится Щил, ведь это будет опасный сон; за себя Вольх не боялся, но друг должен охранить мальчика. И это не все – предсказанию надо еще дать жизнь, выпустить в мир на легких ногах. Может, врут о князь-Игоре или не врут, а ошибаются. Да, и слухи противоречивы. Пусть князь-Игорь собирает новую дружину для себя, это еще не означает, что он пойдет против родной крови, своего дяди и князя. В конце концов, это вещий Олег приказал племяннику подобрать людей для нового похода, сам приказал. А он потому и вещий, что далеко видит. Правда, у князя Олега сейчас не много силы в стольном граде. Самая надежная, испытанная часть дружины во главе с Асмудом не вернулась из Табаристана, вернется к началу зимы, успеет накопить силы для следующего похода, конечно. Но сейчас нет с Олегом верных русов. Преданные советники с другой частью старшей дружины сопровождают мирное посольство в Царьград, заодно разведывают царьградские хитрости, пути пролагают. Ясно, что новый поход будет на юг, но на юге много городов, конечная цель держится в тайне. Вернутся и эти, но сегодня у Олега остались только гриди, младшая дружина. А у князь-Игоря – большая сила.
Сидел бы вещий Олег в своем Киеве – беды нет, но собирается в Ладогу… Народ всегда почитал, любил и страшился своего князя, всегда поддерживал. Однако Олег упрочивает культ Перуна, княжеского сверкающего бога, в ущерб родным, близким ремесленнику и торговцу, земледельцу и рыбаку. А ведь при этом может статься, что от почета, любви и страха останется один страх. Как ни крути, Олегу приезжать в Ладогу без воинов опасно, да ведь он опасности не боится. Месяц остался до праздника Перуна, официального повода. Скоро Князю Олегу выезжать, надо успеть предупредить его о том, что означало предсказание на самом деле. А он может вместо благодарности за то голову снести. И если предупреждать ни к чему, если все рассуждения Вольха – ошибка? Не решить. Но времени есть немного. И есть нечаянный помощник: найденыш со своими снами.
Вольх объявил другу о желании отправиться в Ладогу на Купалу, перевел речь, как с коня соскочил. Гудила онемел на мгновение, но тотчас взялся за дело: к чему напоминать о себе в кремле, едва забыли о них, едва сошло с рук предсказание о смерти. Куда как хорошо под ольхой на поляне встречать Купалу с белотелыми прохладными вилами-русалками, с подовыми пирогами да блинами, со стерльяжими спинками, с дорогим ставленым медом, тягучим, прозрачным, зревшим много лет – подале от дружины, ревнивых волхвов и князей, все равно, старых или молодых. К чему лезть на рожон? Никто не вспомнит о двух волхвах, отошедших от дел, не принудит к общему празднику, не покарает за то, что не явились. Что там на холме смотреть-то? Нечего совершенно. Смотреть можно и не в праздник. Можно навестить город в любой день, побродить, полюбопытствовать. И, уж коли решил князю Олегу совет какой передать, лучше потихоньку, через надежных людей, в околенку. Да хоть через Була! Гудила упрашивает упрямого корела, отговаривает от опасной затеи, кричит, воздевает руки, трясет бородой. Ничего не получается у Гудилы.
Вконец расстроившись и наевшись каши, он отправился спать, ибо привык искать во сне утешения от печалей. А кроме того, рассчитывал на завтрашнюю Купальскую ночь: хоть и оставляет его Дир с найденышем – сторожить или охранять, не поймешь – мало ли как сложится, вдруг силы пригодятся, вот во сне сил наберется. Вдруг Купала пошлет не бесплотную невидимую русалку, а гостью из плоти и крови. А встать надо бы рано, успеть до восхода солнца принести из лесу душистого вереска, запалить малый костерок в избе на земляном полу, пусть мальчишка поскачет через него, авось, на день немога отпустит.
15. Говорит Ящер
У-у, подлые, мерзкие человечишки! Непрочные бурдюки, жалкие мешки крови! Любопытство губит меня, досужий интерес к человеческому. На что мне, могучему, опарыши их суждений? Для чего прилепился к слабосильным волхвам? Князей следовало стеречь!
Отчего я не разглядел то, что сумел увидеть во сне дрянной мальчишка! Раньше бы мне это увидеть, раньше узнать! Теперь уж поздно, коли в человеческом сне поселилось – не отвратишь! Эти худые горшки изведут меня, великого, скинут в реку мое тяжелое тело, вывернут лапы ради нового, им подобного двуногого божка. Ради деревянного истукана, похожего на человека, с человечьими руками, человечьим носом. Ему достанется требище мое, моя алчба! Он напьется человечьего тока, станет сильней меня, больше меня! Зачем я сам не взывал их сладкой крови, зачем довольствовался малым? Терпел жажду, пил по капле ради того, чтобы пить чаще. Этот новый бог, образом подобный вместилищам крови, станет пить редко, но драгоценную влагу. Зависть сводит мне деревянные лапы, ужас шевелит молниями в небе. Где жрец, возводивший дом на детских черепах под каждым углом, где хранильник, обносивший святилища частоколом с человечьими головами! Вот кого надо было отличать, кого поддерживать дождями и знамениями. Чем больший страх внушаешь, тем дольше живешь! Но ревность залила мои уши, ревность к прочим древним богам, с которыми приходилось делиться. Помоги я тем мудрым волхвам, понимавшим пользу ужаса! Тем, омывавшим топоры кровью себе подобных, прежде чем срубить и поставить могучего истукана! Как же, ревность, ревность треклятая! Дай я им удачу, хоть часть удачи, что даю этому болтуну, этому огузку, не пришлось бы сокрушаться ныне.
Мои человечишки сумели разглядеть грядущее, то, что недоступно мне. Но я гневаюсь на самом деле не на них, это всего лишь минутная слабость. Я боюсь. Я видел вместе с мальчишкой, как несет меня против течения, как бьет на порогах. Я бог и не могу изменить будущего, того, что видел. Но идущему за мной отольется. Вот это я могу. Недолго простоит истукан в моем кольце, жеребенок не успеет вырасти и состариться, как этого дубового с человечьими усами сволокут вслед за мной в реку в угоду другому новому богу.
Старого князя я потерял, отпустив в новую столицу. Надеялся, что с его отъездом, при его приверженности урманским дружинным богам, мой храм опять станет главным в городе. Зря. Чего ждать от подколенного князь-Игоря, покажет мне мальчишка в своем следующем сне. Ревность отступила перед страхом. Я готов перед концом своего владычества поделиться с этим дубовым истуканом, дуболомом и прочими низкородными с длинными человечьими носами. Поделюсь ради того, чтобы напоследок напиться духмяной крови. Крепкой. Человеческой. Старый князь приедет к выбору жертвы для дровяного идола с золотыми усами. И я помогу найти – не одну, много жертв, десятки, сотни. Глупый корел потащится в город на праздник. Пусть встречает своего "высокого" друга Була, пусть раскрывает ему жалкие секреты. Я сумею воспользоваться ими. И мальчишкой тоже.