Всего за 109 руб. Купить полную версию
– Не поверите – вы первый из моих подопечных, кто пришел из советских карательных органов. Тем более из НКВД. Представляете, даже милиционеров не было.
– Это плохо? – осторожно спросил Дерябин.
– Не знаю пока. Хочу разобраться.
– В чем?
– Мотивы, Николай. Ваши мотивы для меня очень важны. Вы захотели служить нам, то есть, по сути, предали Родину. Вас ведь станут судить за предательство, если схватят. Пощады не ждите. Но меня интересует, что подтолкнуло вас к этому. Страх за свою жизнь? Тогда вам легче вернуться в то село или хоть здесь, в Харькове, записаться во вспомогательную полицию.
– Почему?
– А вы отдаете себе отчет, что находитесь в школе, которая готовит диверсантов и террористов? Что вам дадут задание убивать красных офицеров, может быть, даже сотрудников НКВД, а не просто прикажут взорвать мост или склад боеприпасов? И если ваша рука дрогнет, ваши же напарники получат приказ ликвидировать вас? Честное слово, пока вы этого не поняли, Николай, – проще пойти в полицию, рядовым полицейским.
– Там разве не надо убивать?
– Не всегда. Видите ли, – Дитрих откинулся на спинку стула, – у меня была и остается возможность наблюдать ваших соотечественников, которые служат в подразделениях хива-маннов. Большинство – народ безыдейный. Им все равно, кому служить, на какую власть, как говорят у вас, горбатиться. Я прав? – Пауза. – Я прав. Если служба поможет сохранить жизнь да еще даст маленькую власть, такие люди найдут себя при любом режиме. Что, как я понимаю, имело место быть.
– Таких называют приспособленцами, – вставил Дерябин.
– Мне все равно, как их называют. Главное – для разведшкол этот материал не годится. В случае захвата он немедленно сдаст все и всех, спасая собственную шкуру. Или же, стоит перемениться ветру, легко дезертирует из полицейского подразделения. Никто из них, по сути, ничего собой не представляет как личность. Исключения, наверное, есть и среди них, но у меня нет времени и желания их искать. Однако, служа в полиции, вы, как прочие, можете не напрягаться. Если станете вести себя грамотно и правильно, удастся избежать участия в карательных акциях. Что оградит вас от партизанского гнева: охотники за предателями в первую очередь показательно уничтожат участников расправы над местным населением, замеченных в грабежах и карательных операциях. В целом, Николай, полиция поможет вам более-менее успешно приспособиться. Здесь, в разведшколе, такой возможности у вас не будет.
– Я ее и не ищу, – Николай потянулся за второй папиросой.
– Получается, вы готовы направить оружие против своих?
– Давайте так, – Дерябин устроился поудобнее, положил ногу на ногу. – Я детдомовский, господин капитан. Знаете, что такое детский дом?
– В Германии тоже есть приюты.
– Но вы ведь не в приюте росли, правда?
– Верно.
– И не знаете на своей шкуре, как это – когда с детства ты сам за себя.
– Подозреваю. Мне кажется, спартанские условия закаляют характер.
– Не буду спорить, у меня других условий не было. Как и защитников. Советская власть меня не защитит, господин капитан. Сами судите: наш детский дом создал по своей инициативе крупный милицейский начальник, по фамилии Добыш. Она вам ничего не скажет, но можете мне поверить: этот человек был безмерно предан власти. В год, когда я написал заявление с просьбой зачислить меня на службу в Народный комиссариат внутренних дел, товарища Добыша арестовали как врага народа, судили и расстреляли за измену Родине.
– Вас это удивило?
– Тогда – нет. Я воспитывался с мыслью, что старые партийные и советские кадры оказались не готовы принять вызов, который бросают новые времена. Так говорили на собраниях, так писали газеты. Мол, мыслят такие граждане по старинке, даже спекулируют именем товарища Ленина. Забывая о том, что товарищ Сталин – вот кто продолжатель ленинского дела сегодня. Даже пытаются сомневаться в его решениях, а от этого недалеко и до измены Родине.
– Получается, вы изменили мнение?
Дерябин помолчал, подбирая подходящие слова.
– Знаете, господин Дитрих… Меня, тогда еще совсем зеленого, не удивляло, что вокруг одни враги да шпионы. Кое о чем задумался, когда попал на фронт. Сам разбирал дела предателей, а все их предательство – попали в плен и сбежали. Или же пробыли несколько суток в окружении, вышли невредимыми. Вы, разведчик, слышали что-нибудь о приказе товарища Сталина, называется "Ни шагу назад!"?
– Да. Красноармейцам запрещено сдаваться в плен. Это расценивается как трусость и предательство. Карается по всей строгости закона, за измену Родине.
– Так точно, – по уставной привычке ответил Николай. – Мне пришлось даже арестовывать семьи командиров, о которых стало известно, что они в плену.
– Сын самого Сталина в плену, – напомнил Дитрих. – Я прав ведь? Прав!
– Наверное, поэтому в армии к пленным было особое отношение. Я бы сказал даже – особый счет. Не знаю, тогда не думал. Мысли появились теперь, в лагере.
– Какие именно?
– Я же в плен попал, господин капитан, – Дерябин не удержался, хлопнул в ладоши. – Раз – и в дамки! Допустим, наши думают, что старший лейтенант такой-то погиб. Или пропал без вести. Тут случается чудо, мне удается не попасть в плен, перейти линию фронта. Меня даже в штрафной батальон не отправят: расстреляют за измену Родине. К офицерам государственной безопасности счет отдельный, тем более – по законам военного времени. Или представьте – трибунал-таки отправляет меня к штрафникам. Имеете представление, что это такое?
– Некоторое. Здесь, в школе, есть несколько перебежчиков из этих ваших штрафных рот. Вчерашние уголовники в основном, вы с ними еще познакомитесь… Кое с кем вам будет даже интересно встретиться, – при этих словах Дитрих странно ухмыльнулся. – Так что там дальше могло с вами случиться?
– Разжалованный офицер НКВД проживет среди штрафников до первого боя. Пуля в спину гарантирована. Нас не любят, особенно – штрафники. Это ведь Особый отдел их туда определяет.
– Да, – признал Отто. – Вы, видимо, серьезно думали. Плен – ловушка для красноармейца. Не важно, солдата или офицера.
– Это приговор, господин капитан. Я ведь не изменял Родине, так сложились обстоятельства. Застрелиться не успел и не захотел, если так уже брать… Вы бы застрелились в моей ситуации?
– Речь не обо мне.
– Правильно. Вы сейчас банкуете, как говорили у нас в детдоме. А мне при любых раскладах обратной дороги нет. Я уже предатель, враг советской власти. Но в полицаи не пойду, вы верно подметили. Там сброд один. Нагляделся я такого сброда в детдоме – о! – Николай легонько чиркнул себя ребром ладони по горлу. – Нет, раз уж для наших я враг, они меня приговорили еще приказом товарища Сталина за номером двести семьдесят, еще в сорок первом. Потому знаете, что я подумал?
– Для того я и трачу на вас время, Дерябин. Очень хочется узнать.
Николай снова замолчал, обдумывая то, что собирался сказать.
– В общем… Закон такой есть, неписаный… Если кто-то хочет уничтожить тебя, это дает тебе право ответить ему тем же.
– Для воспитанника детдома вы слишком заковыристо выражаетесь, Дерябин.
– Я хорошо учился в школе жизни, господин капитан. Извините за красивые слова, но иначе не выразить… Короче говоря, мне очень хорошо известно отношение советской власти, Красной Армии и органов НКВД к попавшим в плен. Меня даже скорее расстреляют, если я на допросе начну прославлять товарища Сталина, – мол, не марай дорогого для всей страны имени, вражина. Получается, мне не просто нет пути назад. Как только я поднял руки вверх, я стал изменником Родины и врагом народа. Разбираться в обстоятельствах никто не станет. Сам бы не делал этого, господин капитан, на своем месте. Получается, другого выхода, кроме как воевать против тех, кто меня предал, с оружием в руках, у меня нет.
– Почему?
– Родная власть не оставила мне иного выбора, господин капитан. Я вас убедил?
Отто Дитрих задумчиво потер подбородок. Затянувшуюся паузу Николай Дерябин заполнил, взяв очередную папиросу.
– Хотите, я проще объясню то, что вы сейчас мне здесь наплели? – спросил вдруг абверовец, подавшись вперед.
– То есть… Вы мне не…
– Успокойтесь, ваши доводы вполне логичны. Даже разумны. Только все проще гораздо, Дерябин. Дело в том, что сейчас вы не со мной разговаривали.
Николай невольно повертел головой, даже поднял голову – вдруг за ними наблюдает кто-то сверху, от них еще не такого можно ожидать. Ничего подозрительного и необычного не увидев, вопросительно взглянул на Дитриха.
– Все вы поняли прекрасно, Дерябин. Сейчас вы не меня убеждали в том, что готовы повернуть оружие против своих же. Перед собой оправдывались, разве нет? Вы вслух убеждали самого себя, что вам не оставили иного выхода, что вас предали свои же. И раз так, вам не остается ничего другого, кроме как предать самому. Око за око, разве нет?