Двор уже наполнился солдатами. Моховцев распорядился сменить наблюдателя на крыше. Зина и два солдата забрались по каменной лестнице на чердак. Через несколько минут, поддерживаемая с двух сторон, по этой же лестнице спускалась девушка, которая стояла на площадке во время налета.
Когда она появилась во дворе, Моховцев громко скомандовал: "Смирно!" Все замерли.
- За отличную службу и проявленное самообладание рядовой Койнаш объявляю благодарность!
Койнаш что-то тихо проговорила, и только те, что стояли рядом с ней, услышали: "Служу Советскому Союзу!" Это была та самая девушка, которая ходила с Зиной на речку стирать. Но теперь ее глаза не сверкали лукавством, девушка еле держалась на ногах.
Моховцев тихо сказал:
- Чайка, Незвидская, помогите ей. Пусть идет отдыхать.
Девушки повели подругу в казарму. Андрей пошел вслед за ними.
В казарме было пусто, многие постели разбросаны. На столе лежала развернутая книга.
Кровать Койнаш была застелена, и девушка тяжело опустилась на одеяло.
Но вот она будто опомнилась, вздохнула и, уткнувшись лицом в руки, тихо заплакала.
Земляченко, который остановился в дверях казармы, стало жутко.
Зина и Незвидская сидели возле Койнаш и гладили ее по плечам, словно маленькую.
Они не говорили ей ничего, не утешали. Сами переживали такое и знали: ничто не поможет, пока не пройдет шок и подруга не выплачется.
Андрей подошел ближе.
Зина подняла голову и словно впервые в жизни увидела его. Взгляд девушки был холодным, даже враждебным. Лейтенант понял, что его появление некстати, что сейчас он здесь лишний. Ничего не сказав, он повернулся и вышел…
Глава третья
1
Лето было в разгаре. Очень короткими стали ночи. Не успевало как следует стемнеть, а небо начинало сереть, наполняться далеким светом нового дня.
То ли в результате потерь во время "звездного" налета или по каким-то другим причинам, но немцы угомонились. Радио ежедневно приносило вести об освобождении белорусских городов и сел, о неудержимом продвижении советских войск, а здесь, в юго-западном углу гигантского фронта, опять наступило затишье. Так прошла неделя, вторая.
На оперативной карте батальонного поста короткие синие черточки вражеских маршрутов Андрей прокладывает только над линией фронта. В большинстве это самолеты-разведчики: длинношеий "юнкерс" или "Фокке-190", которого солдаты назвали "рамой". Они торопливо пролетали над передовой, фотографировали наши позиции, пытались рассмотреть дислокацию частей, передвижение войск.
Чаще всего вражеские летчики возвращались ни с чем. Немецкие дешифровщики до боли в глазах всматривались в фотоснимки, доставленные разведчиками, но ничего интересного для себя не могли заметить. Не больше везло и штабистам разведотдела "Люфтваффе": им приходилось довольствоваться весьма однообразными рапортами своих воздушных шпионов. На переднем крае, казалось, не было никаких изменений.
Немецкие и румынские генералы нервничали: возможные планы советского командования, оставаясь неразгаданными, пугали их. И хоть не терпелось штабистам "Люфтваффе" проникнуть в глубину советских позиций, увидеть, что делается на железнодорожных и автомобильных коммуникациях, которые тянулись из глубокого тыла, однако в их памяти еще жила неудачная попытка "звездного" налета.
Затишье не уменьшало боевой настороженности наблюдательных постов. Но все же люди почувствовали облегчение.
Моховцев, который в тяжелые дни не любил беседовать в оперативной комнате, теперь дружески шутит с телефонистками. Он садится то возле одной, то рядом с другой, расспрашивает о службе, о семье.
Дольше, чем возле других, задерживается командир у столика Марии Горицвет. Она уже не работает парикмахером, а ходит дежурить на батальонный пост. Эта чернявая, вызывающе красивая девушка охотно слушает Моховцева, звонко смеется, гордо вскидывая кудрявую голову. Ей приятно внимание командира, да еще проявленное на людях.
У Моховцева по штату должен быть ординарец, чтобы стирать белье, подшивать чистые подворотнички, выполнять мелкие бытовые поручения. Такой солдат есть у замполита Смолярова, есть у начальника штаба старшего лейтенанта Капустина.
У Смолярова - маленькая остроносая девчушка с Полесья, которая боится винтовки и никак не может усвоить схему телефонного аппарата; у начальника штаба - дочка азовского рыбака, которая на голову выше старшего лейтенанта и шире в плечах. Моховцев же не берет себе постоянного ординарца. Когда ему надо что-нибудь сделать, он вызывает Марию.
Горицвет убирала в комнатушке командира, расположенной возле оперативной батальонного поста, стирала и подшивала к гимнастерке капитана белоснежные подворотнички, всячески старалась создать ему удобства и даже комфорт. То он обнаруживал на своей узенькой железной кровати вышитую подушечку, то вместо привычной алюминиевой кружки на его столике появлялся невесть как сохранившийся в этих местах и неизвестно откуда добытый Марией тонкий с рисунками стакан с подстаканником, то, возвратившись с постов, он замечал в комнатушке свежие полевые цветы, а если не цветы, то по крайней мере обрызганную водой душистую ветку белой акации…
В часы затишья, когда в воздухе было спокойно и девчата скучали на батальонном посту, Моховцев иногда вызывал Марию прямо из оперативной комнаты.
Вот раздается звонок аппарата внутренней связи. Дежурный офицер берет трубку. Любопытные девушки настораживаются.
- Дежурный слушает…
По лицу офицера можно понять, что он разговаривает с начальством. Потом он сухо обращается к Марии:
- Горицвет.
- Я!.. - поднимается девушка.
- Вас вызывает командир!
Мария спокойной походкой направляется к дверям. Как только они закрываются за ней, дежурный обращается к Зине, столик которой рядом со столиком Марии:
- Чайка! Переключите на себя линию Горицвет!
Зину это раздражает. В казарме она однажды сделала замечание Горицвет за то, что та обхаживает комбата. Но Мария в ответ только усмехнулась:
- Может, ты ревнуешь?
То, что Мария неравнодушна к Моховцеву, девушки заметили давно. Незвидская как-то в открытую стыдила ее:
- Глупая ты, девка! Зачем тебе капитан? У него жена есть.
- Он разведенный, - отбивается Мария.
- Здесь все разведенные! Кем ты ему будешь, если его жена где-то ждет?
- Походно-полевая жена… - громко смеются девчата.
- А вам завидно?!
- Да что с ней говорить! Она давно за командиром охотится…
Видя, что уговоры не помогают, девчата меняют тон.
- Ты вот что, милая, - строго говорят ей. - Ты брось эту петрушку!.. Не тревожь командира. Разведенный он или нет - не твоя печаль… Ты свою службу выполняй; позовет, что нужно сделать - сделай, и все! А то, гляди, плохо твое дело будет!..
- Сохнет по тебе сапожник наш, Сумовик. Знаешь ведь! Ну и крутила бы с ним, если жениха ищешь!
- Очень мне нужен ваш Сумовик, - презрительно пожимает плечами Мария. - И отстаньте вы, ради бога, от меня!..
В конце концов девчата доводят Горицвет до слез и хотя понимают, что это вовсе не слезы раскаяния, а просто изливается девичья обида, оставляют Марию на время в покое.
Моховцев тоже чувствовал, что Мария Горицвет неравнодушна к нему. И ему, человеку еще не старому, это было по-своему приятно. Да и кому в тридцать семь лет было бы неприятно нравиться энергичной, черноглазой, двадцатидвухлетней девушке?! Временами при виде улыбающейся старательной Марии его охватывала та добрая молчаливая мужская благодарность, которая располагает к большой дружбе.
Мария, как казалось Моховцеву, ничем особенным, кроме подчеркнутой подтянутости в его присутствии да загоравшегося взгляда, не выдавала своих чувств, и, очевидно, поэтому он не только не избегал ее, но и не скрывал при случае своего доброго расположения к ней.
Но вот в последние дни Марию почему-то уже больше не беспокоят, не вызывают к командиру. Видно, в чем-то переступила она границы возможного, и Моховцев отказался от ее услуг.
Теперь Мария всю смену сидит на своем месте. И хотя глаза у нее сухие, под ними ложатся тени. Незвидская зло шепчет девушке:
- Что, доигралась? Прогнал тебя?
- А вот и нет! - силится улыбнуться Мария. Но по этой улыбке, которая напоминает гримасу боли, заметно, что девушке совсем невесело. - Вы просто глупые!.. Вы ничего не понимаете!..
- Лучше бы ты, Мария, дома сидела! - с сердцем говорит Незвидская. - И кто только в армию тебя взял?
Так проходит некоторое время. Незвидская начинает думать, что спокойное поведение Марии - следствие беседы со Смоляровым, которому перед его отъездом на посты она, Незвидская, рассказала о разговорах среди девушек. Ей, правда, тогда влетело от замполита за подозрения, высказанные в адрес командира, но она понимала, что нагоняй этот был сделан больше "для порядка". Теперь, видя, что капитан Моховцев хотя и появляется ежедневно в оперативной комнате, но уже не задерживается у столика Марии, не шутит с ней, и, не зная того, что замполит оставил разговор с комбатом и Марией до своего возвращения, она ставит это себе в заслугу.
- Наверное, сам подворотнички к гимнастерке подшивает, - тихонько подсмеивается Меретина, которая дружит с Незвидской. - Надо бы, девоньки, постирушку ему сделать.
Андрей дежурит на батальонном посту, как полноправный член офицерского коллектива. Он прошел придирчивую проверку у командира, и тот допустил его к самостоятельной оперативной работе.