Всего за 99 руб. Купить полную версию
Может, Каэ стала не в меру впечатлительной из-за своего положения? Как знать. В любом случае ее начали преследовать кошмары. Сколько раз она просыпалась по ночам и находила рядом с собой Оцуги, которая пыталась успокоить ее: "Вот, Каэ, выпей. Ты снова кричала во сне". Но для Каэ это прекрасное лицо было всего-навсего продолжением страшных видений. Даже по возвращении в родительский дом тени животных не оставили ее в покое. Как же она скучала теперь по старой Тами, которая умела вселить в нее уверенность и рядом с которой она всегда чувствовала себя под защитой! Нянюшке она могла бы открыть свою тайну, поведать то, что даже матери рассказать не решалась. Тами выслушала бы все, не перебивая, и приняла бы ее точку зрения без всяких условий, не пытаясь разобраться, кто прав, а кто виноват. Ей сделалось бы гораздо легче, опиши она во всех подробностях смерть животных. Если принять все это во внимание, становится понятно, отчего Каэ так горевала по своей нянюшке, которая, в сущности, была для нее не только другом, но и приемной матерью.
Каэ ужасно боялась, что злые духи погибших кошек и собак могут навредить ее будущему ребенку и даже проклясть его, если она не облегчит душу, и вот, на последнем месяце беременности, молодая женщина решила посетить могилу Тами. Госпожа Имосэ согласилась отпустить дочь, приставив к ней престарелую служанку, и постоянно повторяла обеим, чтобы они были осторожны и ненароком не упали. Заботливая мать готова была пойти на все, лишь бы умерить душевные страдания дочери.
Тами покоилась на кладбище у подножия горы Кацураги. Минут через пятнадцать женщины оказались у небольшой могильной плиты, после чего Каэ велела своей провожатой отойти в сторонку. Потом она опустилась на колени и принялась молиться у старого надгробия, принадлежавшего семье крестьян, несколько поколений верой и правдой служивших Имосэ. Где-то на середине молитв Каэ вдруг ощутила: все, что она собиралась рассказать, уже дошло до ушей нянюшки. И, глядя на побитый непогодой камень со стершимися неразборчивыми надписями, Каэ впала в философское настроение и задалась вопросом: неужели это и есть конечная цель всего человечества?
Через некоторое время она поднялась, придерживая свой огромный живот. И хотя вслух ничего сказано не было, Тами, по всей видимости, удалось освободить страдалицу от мук, поскольку стоило им ступить на горную тропинку, как у Каэ начались схватки. Не раз рожавшая старушка служанка не растерялась. Как только боль немного стихала, она заставляла Каэ идти, а когда схватки возвращались, растирала ей поясницу и уверяла, что первые роды продлятся никак не меньше половины дня. Обратный путь занял в два раза больше времени.
Дома мать тут же велела служанкам вскипятить воду, а Каэ – вымыть голову и приготовиться к долгому пребыванию в постели. Временами боль становилась просто невыносимой, и Каэ удивлялась ее невиданной силе и тому, как она неожиданно накрывала ее с головой и не менее внезапно исчезала. Роженица не могла сдержать стонов и в агонии скребла ногтями татами. Вскоре у нее пошла кровь, рубашка и футон промокли. Каэ мысленно вернулась к псу по кличке Удзуити, припомнив, как тот стонал и блювал кровью, и к своему товарищу, веселому Кумомару, у которого внезапно свело лапы судорогой и он умер. От ужаса у Каэ выступила на лбу липкая испарина, и, погрузившись в пучины бездонного страха, она снова и снова звала Тами. На самом пике страданий, когда она представила себе, как ее таз раскалывается, а тело распадается на кусочки, женщина почувствовала, что по ее родовому каналу скользнуло что-то теплое. Боль отступила. Малыш выпрыгнул из нее, словно рыбка из воды, возвестив о своем прибытии пронзительным криком.
Каэ даже не подозревала о том, что человек способен испытать такое безграничное счастье. Мучительные боли почти полдня разрывали ее тело, проникая в каждую клеточку, но как только младенец появился на свет, исчезло все, кроме осознания того, что она дала жизнь ребенку. Физические страдания теперь казались ей прокатившимися в темноте громом и молнией. И она впервые поверила в рассказ Наомити о рождении Умпэя.
Первые материнские радости можно сравнить с восторгом победителя в момент триумфа. Каэ решила для себя, что начиная с этого дня ни один Ханаока не сумеет запугать ее, поскольку никто из них не способен выносить и родить ребенка Сэйсю.
Как только вести дошли до самого Сэйсю, он тотчас опрометью примчался к жене.
– Какое прелестное дитя! – радостно воскликнул счастливый отец, глядя на спящего в колыбельке младенца. – Давай наречем ее Кобэн, ты не против? Я так мечтал о девочке!
Родители, конечно, частенько называют своих детей прелестными, но на этот раз Каэ была вынуждена признать, что Кобэн унаследовала черты Оцуги и что девочка, скорее всего, действительно станет красавицей. После стольких лет отвращения к свекрови и тайно вынашиваемой неприязни было странно снова подумать о ней как о красивой женщине. Но перемены эти были к лучшему. Каэ и в голову не пришло, что ее нынешняя внутренняя удовлетворенность и готовность прощать уходят корнями в радость одержанной победы.
Три дня спустя Оцуги пожаловала к Имосэ.
– Спасибо тебе за тяжелую работу, Каэ. В следующий раз постарайся подарить нам мальчика, хорошо?
У Каэ было такое чувство, будто ее теплого тела коснулась ледяная сосулька. В этом приветствии ясно прозвучало превосходство и гордость женщины, сумевшей произвести на свет младенцев мужского пола. Каэ была раздавлена. Еле слышный ответ пропитался горечью:
– Да. В следующий раз.
– Ну, Каэ, отдохни как следует и возвращайся обратно. Насчет домашней работы не беспокойся. У нас достаточно женщин. – Оцуги повернулась к родителям Каэ и одарила их на прощание безупречной улыбкой. – Позаботьтесь о ней, прошу вас. Она наша любимая невестка.
9
На четвертое от рождения Кобэн лето стало понятно: Окацу больна. Каэ первой заметила, что золовка носит ведро с водой только в левой руке, оберегая правое плечо, и что походка у нее стала неуклюжей. Вскоре после этого тихая трудолюбивая девушка начала жаловаться на усталость и прекратила ткать. Теперь, когда голод остался в прошлом и слава Сэйсю разнеслась по всей округе, практика врача выросла, доход заметно увеличился, и женщинам из дома Ханаока больше не надо было трудиться, чтобы обеспечить семью. Заработанные ими деньги шли на личные нужды.
– Что-то не так, сестрица? – поинтересовалась Каэ, не желая оставлять без внимания свои наблюдения.
– Тебе так кажется? – смущенно улыбнулась Окацу, оставив вопрос без ответа.
В свои тридцать Окацу до сих пор была не замужем. В те годы, когда она могла найти себе жениха, девушка дни напролет просиживала за станком и жертвовала каждую вырученную монетку на образование брата – в ином случае деньги пошли бы на ее свадьбу. С возвращением брата ничего не изменилось. В течение пяти лет нужды и лишений ни одна семья не могла позволить себе никаких расходов, за исключением погребальных. Само собой разумеется, брачных предложений Окацу не поступало. А если бы и поступили, она вряд ли согласилась бы, потому что женщинам из рода Ханаока приходилось добывать деньги на дорогостоящие лекарственные снадобья Сэйсю. И все же, если бы Окацу настаивала на браке, она, скорее всего, добилась бы желаемого, но ей пришлось бы выходить замуж без приданого. Ее юность, как и молодость двадцативосьмилетней сестры Корику, была принесена в жертву старшему брату. Оцуги права: в доме действительно было достаточно женщин.
Плохой аппетит и землистый цвет лица Окацу не остались незамеченными, но девушка упорно отказывалась обсуждать свое состояние с кем бы то ни было, даже с матерью.
– Если что-то не так, брат приготовит тебе лекарство. Его снадобья всегда помогают, иначе зачем люди стали бы приходить к нему из-за реки и даже из провинции Ямато? Чем раньше ты начнешь лечение, тем лучше, – постоянно повторяла ей Оцуги.
Окацу кивала, но к брату по-прежнему обращаться не собиралась.
Однажды днем Танэ, младшая дочь, вбежала в гостиную и завизжала:
– У старшей сестрицы грудь на арбуз похожа!
Оцуги побелела. Ёнэдзиро и Сютэй открыли от удивления рты. Все взгляды устремились на Сэйсю. Ёгэн, Сюдзо и Сёсай, ученики, которые недавно появились в доме, тоже уставились на сэнсэя.
– Позволь мне поглядеть, Окацу, – с болью в голосе попросил Сэйсю сестру, стыдливо выглянувшую из-за фусума.
Окацу послушно легла на татами. Корику вывела маленькую Танэ из комнаты, но Оцуги решительно взяла Рёхэя за руку и села с ним позади Сэйсю. Она хотела, чтобы ее младший сын, в ту пору тринадцати лет от роду, тоже стал лекарем. Каэ опустилась на циновку за спинами учеников и внимательно наблюдала за происходящим.
Грудь Окацу настолько распухла, что ладонь Сэйсю накрыла лишь небольшой участок чувствительной зоны.
– Больно? – спросил он сестру.
Каэ вздрогнула, услышав это слово и то, каким тоном муж его произнес.
– Да.
– И давно это у тебя?
– С марта. Я заметила небольшую опухоль после Праздника цветка персика.
– Почему ты сразу мне не сказала?
Окацу ответила вопросом на вопрос:
– Это ведь рак груди, ни-сан?
В тот миг все присутствующие сделались бледнее самой Окацу. Сэйсю ничего не ответил, а девушка не стала повторять вопрос. В памятный дождливый вечер, когда молодой лекарь вернулся из Киото и обсуждал с отцом рак груди, все слышали их сетования на то, что этот страшный недуг пока не поддается исцелению, а потому Окацу прекрасно понимала: обратись она к брату раньше, он все равно ничем не смог бы помочь ей. Невинная Окацу, чьи девичьи груди не знали ни ласки мужчины, ни прикосновения собственного младенца, была смертельно больна.
– Как такое могло с ней произойти? – качала головой удрученная Каэ.