Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Если будете тонуть, зовите немцев! – советовал им Рашковский. – Их пулеметчики подсобят.
– Дельная мысль, – совершенно серьезно отреагировал оберштурмфюрер. – Зер гут, русиш Иван. Твой совет о-шень карош!
Ротный кисловато хихикнул.
Штубер первым тихо, почти неслышно нырнул и, торпедно пройдя под водой, вынырнул уже за заводью.
– Лейтенант! Лейтенант, где ты?! – потерял его в вечерней темноте младшо́й.
– Здесь. Плыви сюда, – негромко позвал Штубер. – Утопленников не наблюдаю.
Младший лейтенант плавал плохо: медленно и шумно. Но это только отвлекало внимание Рашковского и еще двоих подошедших откуда-то бойцов. Тем временем Штубер вновь нырнул и вынырнул метрах в пятнадцати. Он старался держаться против течения, чтобы его не сильно сносило. Ниже по течению по нему могут открыть огонь русские. Четыре-пять таких ныряний и он будет у противоположного берега.
Под воду Штубер уходил неглубоко, но держался там как можно дольше. В диверсионной школе, где он проходил специальную, "водную", подготовку, тренер по плаванию не зря считал его своей находкой: Штубер действительно плавал, как дельфин. Его даже рекомендовали использовать для операций на флоте – в то время уже создавалось несколько отрядов диверсантов-"амфибий" по образу тех отрядов, которые еще раньше начал формировать для итальянских диверсионных служб князь Боргези. Однако Штубера эта перспектива не прельщала. У него другая стихия. Когда решалось: быть или не быть ему морским диверсантом, представителю "Школы амфибий" он так и сказал: "Море – не моя стихия. Горы, лес – это да, но только не эти ваши лягушачьи заплывы". Тот, конечно, обиделся. К тому же испытания Штубер прошел прекрасно. Но выбор есть выбор, и оставался он за бароном фон Штубером. Тем более что жать на него не решались: сын генерала как-никак! Многих вообще удивляло, что он, аристократ, избрал стезю диверсанта. Имея такого отца, Вилли мог делать свою карьеру по штабам.
– Эй, лейтенант! – донеслось с берега. Но теперь голос принадлежал Рашковскому. – Лейтенант, вернись!
– Да ведь он же ушел, гад! – последнее, что услышал Штубер, погружаясь уже почти посреди реки. И даже отсюда голос младшего лейтенанта казался удивительно мягким и певучим. Что особенно явственно ощущалось под аккомпанемент посланных вслед оберштурмфюреру автоматных очередей, пули одной из которых вошли в воду у его темени, как только он в очередной раз вынырнул.
– Соображать надо было раньше, рус Иван, – прохрипел он, сплевывая холодноватую, пропахшую бензином и речной тиной воду. И мысленно подытожил: "Если на том берегу меня не пристрелят, такой переход линии фронта будут считать классическим".
11
Он стоял перед Громовым – высокий, сутулый, до измождения худой, весь какой-то несуразный в нескладности своей несолдатской и даже немужской фигуры, и по-старчески горбился. Даже докладывая о своем прибытии, он смотрел в пол и, покашливая, нервно передергивал плечиками-дощечками, с которых шинель свисала, словно с вешалки.
– Ну, что случилось, красноармеец Сатуляк? – как можно вежливее спросил лейтенант, прохаживаясь перед ним. – Я ведь видел вас во время тревоги. Понаблюдал за вашими действиями. Все было в норме. Действовали не хуже других.
– Не могу я, товарищ комендант, в этой могиле. Не могу – и все. Хоть стреляйте. Или самому застрелиться.
– А что, это не исключено. На фронте, красноармеец Сатуляк, такое тоже возможно. Трусов и прочих "отказников" здесь расстреливают. Перед строем. Как, впрочем, и самострелов.
– Дак с молодости у меня это… Когда-то, еще в детстве, меня в пещере присыпало. Тут у нас, знаете, карстовые пещеры… ну, пошли мы с дружком… Он раньше почувствовал опасность и был ближе к выходу. Вот и выскочил. А я, значится, остался… Откопали уже еле живого. С того времени, где бы ни оставался один, пусть даже в закрытой комнате, сразу начинаю задыхаться…
– Что же вы сразу не сказали об этом?! Еще тогда… Когда вас зачисляли в состав гарнизона?
– Да говорил я, говорил… Объяснял. Но офицер, вот вроде как вы… Еще и пригрозил: "Ты мне эти отговорки брось! Где приказано, там и будешь служить".
– Если подходить сугубо по-армейски, в принципе так оно и должно быть, – признал лейтенант.
– В первые дни я почти все время на посту стоял, у входа, старшину упрашивал и… стоял. А ночью старался подольше бывать на улице или укладывался у амбразуры. Но это сейчас. Когда еще можно выходить. А потом? Бои начнутся – могу не выдержать.
– То есть как это вы "можете не выдержать", красноармеец Сатуляк? – незло, а скорее удивленно переспросил Громов. – Побежите сдаваться в плен, что ли?
– Нет, – вобрал тот голову в плечи-крылышки. – В плен – нет. Да и кто меня из дота выпустит?
– Это точно.
– А только не выдержу я. Всякое может статься. Отпустите меня, товарищ комендант. Переведите в другой взвод. Там, в окопах, я хоть человеком себя буду чувствовать, а не скотиной, насмерть перепуганной, на бойню приведенной.
– Хватит причитать. Вы же солдат… Просто не хотите взять себя в руки, набраться мужества, чтобы перебороть… Ведь, наоборот, в доте вы защищены от бомб, снарядов, пуль. Вон, Конашев как хандрил. Но ничего, во время тревоги пересилил себя, в роли заряжающего действовал нормально.
Сатуляк молчал. Громов тоже умолк. Весь запас его красноречия был исчерпан. Читать бойцам нотации он не умел, да и считал это недостойным офицера. Однако молчание не могло длиться вечно. Нужно было как-то завершить разговор, а главное – решать судьбу этого антисолдата.
"Вот ведь сотворил же Господь! – думал он, глядя на Сатуляка. – Если бы все мужчины были такими, сама идея создания армии… оказалась бы абсурдной. Но и война, правда, тоже. В ней просто не было бы смысла. Вот она какая философия открывается".
– Так что будем делать, красноармеец Сатуляк? Тут вот мне бойцы подсказывают, что нужно бы сообщить вашим родным. Так прямо и сказать им, что вы – трус. Пусть, мол, знают. Я, конечно, против такого решения, но сами понимаете… Стоять у амбразуры рядом с трусом, командовать им… Почему вы молчите, Сатуляк?
– Я немца не боюсь, товарищ комендант. Я этого… я могилы каменной этой боюсь…
– Ах, могилы вы боитесь? Каменной? Отличная, кстати, могила, что вы против нее имеете? На войне, где хоронят в воронках от снарядов да старых окопах, о такой можно лишь мечтать. Могила ему, видите ли, не нравится!
– Насмехаетесь, товарищ лейтенант.
– Не насмехаюсь, а стараюсь понять, что происходит, размышляю. А ведь тоже мог бы сказать: "Где приказано, там и служи".
– И скажете, – ничуть не усомнился Сатуляк, удивляя лейтенанта своей беспардонностью.
– Ладно, красноармеец Сатуляк, завтра утром я свяжусь с командиром батальона, и мы решим вашу судьбу. А пока выполняйте все, что прикажут. Иначе придется закрыть вас в санитарном блоке и держать взаперти, в темноте, пока не излечитесь от всех своих страхов. Ясно?
– Да ясно, конечно.
– Не "ясно, конечно", а "так точно, товарищ лейтенант". Все, кругом!
Сатуляк потоптался на месте, совершая нечто похожее на поворот кругом, и, согнувшись так, словно пролезал через дырку в заборе, вышел из командного отсека. От одного вида его Громова передернуло: "Ну и послал же мне Бог вояку! С такими здесь долго не продержишься! Может быть, и в самом деле мужчинам нашей цивилизации стоит выродиться в таких вот "сатуляков"? Ибо только в этом и есть единственное спасение от войн?" – посетила его шальная, "разгильдяйская", как лейтенант сам ее определил, мысль.
Не прошло и пяти минут после ухода Сатуляка, как начался артналет. Сначала германцы стреляли неприцельно, из нескольких орудий, и явно не на подавление дота. Но все же Громов приказал пулеметному отделению закрыть амбразуры мощными стальными заслонками и отойти во внутренние отсеки – где более безопасно. Вот только оберегать точно так же своих пушкарей он не мог.
– Свяжи меня с Крамарчуком, – приказал Кожухарю. – Слушай, сержант, пришла пора проверить нашу таблицу. Самый раз. Давай по западной оконечности острова. Первое орудие…
– Первое орудие готово, – ответил тот через несколько секунд.
– Божественно. Огонь!
Уже темнело, и Громов еле различал в окуляр перископа очертания острова, но хорошо видел, что снаряд лег метров на десять за ним, отметившись мощным фонтаном воды.
– Сориентировался? – спросил он Крамарчука, который то же самое должен был наблюдать в бинокль.
– Сейчас я его припудрю. Смотри на иву, командир, что посредине. Бью в ствол.
В ствол он, конечно, не попал, но снаряд все же лег посредине острова.
– Повтори то же самое, со второго орудия, – приказал Громов. – А потом из обоих орудий по оврагу, напротив острова. По три снаряда.
После первого же попадания из оврага начали выскакивать вражеские солдаты; рванулась в сторону стоявшая неподалеку подвода. Но второго залпа Громов не видел. В это время земля впереди всколыхнулась, как будто снаряд разорвался не на земле, а где-то внутри ее, на большой глубине, и она вздыбилась, словно на месте взрыва образовался конус вулкана.
– Отставить! – скомандовал он Крамарчуку. – Помнишь, ты засек хатку, возле которой много фрицев крутилось?
– Вон она у меня – как на ладони. Под самым гребнем.
– Проверь-ка ее.
– А ну, гайдуки, цель номер тридцать! Газарян, Назаренко, наводить по данным для стрельбы!..
…И вдруг – еще один мощный взрыв. Первое, что Громов увидел, придя в себя, – Кожухарь сидит за железной подставкой, на которой стоят рация и телефоны, и, обхватив голову руками, раскачивается из стороны в сторону, будто что-то напевает.
– Кожухарь, Кожухарь! – позвал он.