Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Ладно, пока что не трогай. Пусть поговорят.
– Так ведь уведет ее. Ты же видел этого жеребца китового! Уведет, и даже спасибо не скажет, что мы ее тут берегли-хранили.
– Этот уж точно не скажет.
В ту же минуту в проеме двери вновь появилась необъятная фигура пришельца. Не обращая внимания на лейтенанта, он прошел мимо него, поднялся по склону у пулеметной точки и, развернув платок, установил рядом с воздухонагревательной трубой нечто похожее на небольшую статую. Так же молча, словно не замечая коменданта, поднялась вслед за ним и Мария. Правда, высыпавших вслед за ней из дота бойцов Андрей жестом руки загнал назад в подземелье. И сам тоже вернулся в дот. Он все еще не знал, как следует вести себя в подобной ситуации, однако твердо решил для себя: "не мешать!".
Выглянув через какое-то время, Громов увидел, что гость ушел, а Мария все еще стоит на крыше дота возле статуэтки.
– Это "Мария-мученица", – вполголоса проговорила Кристич.
– "Мария-мученица"? Так ее следует называть? Что-то я не припоминаю такого библейского сюжета.
Лейтенант поднялся к ней и взял в руки полуметровую фигурку. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы уловить несомненное сходство лица вырезанной из грубого куска древесины женщины с лицом Марии Кристич. Если допустить, что скульп-тор задумал эту статую как некий доселе невиданный образ Девы Марии, то, исходя из положения ее тела и наклона головы, можно было предположить, что сейчас она принимает муки на кресте.
Присмотревшись повнимательнее, Андрей даже заметил едва уловимые очертания креста. Хотя скульптор довел линии тела лишь до груди и распятия как такого вроде бы не обозначил.
На сей раз лейтенант установил скульптуру между собой и Марией и уселся на камень. На том берегу реки, где-то напротив 121‑го дота и как раз по гребню возвышенности, разгоралось настоящее сражение. Какое-то вражеское подразделение упрямо пыталось оседлать несколько господствующих над гребнем холмов, чтобы потом скатываться из-за них на солдат прикрытия, окопавшихся у самой реки. Взрывы гранат возникали на фоне солнечного сияния, словно извержения миниатюрных вулканов. Однако спешащие к переправе группы невесть откуда взявшихся бойцов словно бы не замечали их. Они прорывались сюда в надежде, что здесь еще стоит мост, и теперь чувствовали себя преданными. А когда угасает собственная жизнь, излишества стихий особых эмоций не вызывают.
– Что это за странный пришелец, Мария? – негромко и как бы между прочим поинтересовался лейтенант, краем глаза наблюдая, как "странствующий монах" не спеша уходит по скату верхней террасы в сторону города.
– Орест Гордаш. Из нашей деревни. Учился в семинарии, но этой весной сбежал оттуда. По берегу Днестра, говорят, пришел, пешком.
– На его месте я бы тоже сбежал. Такой громадине… и всю жизнь провести в молитвах, стоя на коленях…
– Его не это пугало.
– А что же?
– Он хочет быть скульптором.
– Церковным, что ли?..
– Может, и церковным. В его роду все мужики церковным хлебом жили: кто монашествовал, кто расписывал храмы, кто вырезал кресты и распятия… За это коммунисты корили и ненавидели их, дескать… "вместо того, чтобы браться за плуг… При их-то буйволиной силе…" Но и они коммунистов тоже ненавидели. И продолжали делать – каждый свое.
– Талант, значит, семейное ремесло… – несмело заметил Громов. При всей своей буйволиной силе его, Андрея, деды-прадеды тоже за плуг не брались. Предпочитали браться за оружие.
– Талант, – согласилась Кристич. – Что есть, то есть. От Бога. А все остальное ты уже понял. Сам видел, – она опустила голову и, обхватив ноги, уткнулась лицом в колени.
– Что ж ты не провела его?
– Он об этом не просил.
– Хотя бы поговорила с ним…
– Это он должен говорить со мной, лейтенант.
– Ну…
– Но ведь не говорил же… – мягко, загадочно улыбнулась девушка.
Громов почувствовал, что разговор зашел в тупик, умолк и с минуту пристально рассматривал статуэтку.
– Это вы что, идола решили водрузить на страх врагам? – отважился пошутить один из троих приблизившихся к доту бойцов из роты Рашковского. Но лейтенант скомандовал им: "Кругом!" – и приказал отбыть в расположение роты.
– Я, конечно, так и не смогу понять, что там у вас за отношения… – вновь обратился к Марии. – Но все же… Парень искал тебя. Вырезал, старался…
– Он – да, искал. Это уже третья его "Мария-мученица".
– Две первые оказались неудачными?
– В общем-то, эта получилась лучше двух преды-дущих. Но, по-моему, он намерен вырезать их еще с полсотни.
– …Ибо нет предела совершенству… – согласился Громов. – Он так и называет их "Мариями-мученицами"?
– По-моему, он их вообще никак не называет. Это я про себя.
– Мне тоже бросилось в глаза: что-то вроде "Марии с распятия". Он – твой жених?
– Именно так Орест и считает.
– Уже сватался? – напрягся лейтенант.
– Нет.
– Но слишком пылко объяснялся в любви.
– Ни разу.
– Тогда почему ты уверена, что он считает тебя своей невестой? – иронично поинтересовался Анд-рей.
– Он всегда так считал, – пожала плечами Кристич. – И все так считали. В их понятии, я словно бы только для того и родилась, чтобы стать его женой. Если бы не война, они всем селом ждали бы, когда я рожу от этого блаженного второго Христа.
– Ну, если он и впредь собирается ухаживать за тобой так, как ухаживает, вряд ли они этого дождутся, – приободрился лейтенант.
– Может, и дождутся, но рожать мне придется от непорочного зачатия.
И они рассмеялись. О войне, о немцах на той стороне Днестра, о "доте смертников" – на время было забыто. Бойцы, которые, вопреки запретам коменданта и Крамарчука, все же высыпали из дота, молча любовались этой прекрасной молодой парой и даже гордились, что эту пару судьба свела именно в их доте.
– То есть я так понял, что ты не хочешь, чтобы Орест набивался к тебе в женихи?
– Я его просто боюсь, – простодушно призналась Мария. – Как боятся нависшего над головой камня, который в любую минуту может сорваться со скалы; как грома, как кошмарного ночного видения. Это какое-то бродячее чудовище. Когда он рядом, мне становится жутко.
– И все – из-за его внешнего вида?
– Из-за внешнего? Нет. Впрочем, не знаю. Я была хирургической медсестрой. Такие медсестры, как и сами хирурги, люди не очень-то впечатлительные. Но тут такое дело… Отец Ореста задушил свою жену, когда она была беременна. Дед, говорят, тоже был убийцей и людоедом. Во время голода съел прибившегося в деревню мальчишку. О прадеде каких только ужасов не рассказывают: "монах-бандит", "монах-убийца". Но все мастера. Все, как один. Старший брат этого Ореста – такой резчик по дереву, каких вообще редко встретишь. Вот и пойми их семейку.
– Да уж, есть над чем подумать… – признал Громов, приказав "зрительской галерке" разойтись. – Наследственность еще та!
– Умоляю вас, лейтенант, – тихо попросила Мария. – Если он еще раз появится, не впускайте его в дот. Не вызывайте меня. Не подпускайте его близко ко мне, – вцепившись в плечо Громова, медсестра произносила эти слова с таким ужасом, словно "беглый монах" вновь возвращался к ним.
– Не волнуйтесь, от этого "бродячего чудовища" я вас еще сумею защитить. А вот смогу ли уберечь от фронтовой судьбы потом, когда окажемся в окружении… – это другой вопрос. Этого, извините, не знаю.
Из-за возвышенности, опоясывающей горизонт по ту сторону реки, медленно, словно когти дракона – из глубины горного хребта, выползала первая тройка низколетящих бомбардировщиков…
– Боевая тревога! – скомандовал лейтенант, не желая выяснять: будут ли самолеты бомбить его участок обороны или нет. – Всем занять свои места и приготовиться к бою!
– Какое ж "к бою", – проворчал Крамарчук, весьма неохотно спускаясь в дот, – если на всю округу – ни одного зенитного орудия?! Это ж какой идиот так оборону планирует? Говорил же мне мой дед-урка: "Становись, внучек, генералом!" Не послушался его. Теперь был бы порядок.
– Теперь мы бы вообще без армии остались, – заметил его вечный оппонент старшина Дзюбач, поняв, что и на сей раз бомбардировщики пошли к линии фронта. Ибо кто-то там, в германском штабе, решил, что не стоит тратить боезапас на обреченные доты. По крайней мере, до тех пор, пока не начнется переправа.
Уже в доте, пропуская мимо себя медсестру, Громов заметил, что она идет к своему санотсеку, стыдливо прижимая к груди, словно некстати повзрослевшая девчушка – куклу, статуэтку "Марии-мученицы".
10
– Что за войско? – строго спросил Штубер, наткнувшись за проселком, возле перелеска, на небольшую группу красноармейцев. – Кто старший?
– Я – за старшего, товарищ лейтенант, младший сержант Кондарев.
– Почему здесь? – он остановил эту группу метрах в пятнадцати от окопа, который русские еще только начали рыть, пытаясь отгородить им зону дотов от поселка. Причем инженерный замысел их был ясен: спешно готовились к круговой обороне. А вообще-то, окопы здесь были в три линии. Причем в первой и третьей возводились новые блиндажи.
– От батальона своего отстали. В комендатуре города направили нас сюда. Говорят, наша часть километрах в четырех отсюда.
– Отстали, значит? Странно. Какой, говорите, батальон?
– 125‑й отдельный, пулеметный.
– Что-то я такого не припоминаю. Зато знаю, что командиров, чьи подразделения "не вовремя" отстают, в военное время отдают под трибунал. Слыхал об этом?
Младший сержант пожал плечами и придурковато улыбнулся:
– При чем здесь я? Мне велено…
– Ладно тебе!.. – иронично молвил Штубер. – Всем "велено".