Всего за 99 руб. Купить полную версию
– Веселей вперед! Дождь для нас все равно что большой маскхалат!
Вскоре из-за дождевой завесы ненадолго выглянуло ослепительное солнце, словно только что вымытое дождем. Мы перебрались по скользким березовым кладкам через какой-то ручей, вошли в густой лес и закружили в поисках подходящего места для дневки.
Я едва передвигал ноги, спотыкался, падал. Сбросить мешок? Нет, не могу рук поднять к лямкам… Как только место для дневки было подобрано, я упал в мокрую траву, намереваясь немедленно уснуть, но едва успел глаза закрыть, как меня подозвал к себе командир.
– Устал, измучился? – спросил он. И вдруг сквозь стиснутые зубы, негромко, еле сдерживая раздражение, сказал: – Это что еще за нежности, а? Здесь с тобой нянчиться не будут. Это тебе не Парк культуры и отдыха. Пойми раз и навсегда, ты в тылу у немцев, а не у мамашиной юбки. Интеллигентики здесь не выживают. Я еще на Большой земле понял, что ты по романтической прихоти в партизаны пошел. Эту дурь я из тебя быстро вышибу! Кухарченко, покажи этому хлюпику, где пост!
– Простите, пожалуйста, – начал было я, растерявшись, совсем не по-военному, – но я совершенно не чувствую себя…
– Молчать!
Я отстоял на посту эти два часа. Помог выговор командира. Вялость и безразличие сменились чувством пылкой обиды, и только мысль, что резкость Самсонова вызвана тревогой за судьбу группы и беспокойством за меня, его бойца, успокоила меня.
Закурить, что ли? Спички отсырели. Я опустился на какой-то бугор и так и сидел с папиросой "Казбек" и коробкой спичек в руках, бесцельно устремив взгляд прямо перед собой. Я не заметил, как подошел Щелкунов, и очнулся только тогда, когда он сказал, чтобы я слез с муравейника и шел спать.
– Дашь мне завтра свой сидор, – сказал Щелкунов, – тебе и так, вижу, нелегко…
Не сходя с места, я мгновенно погрузился в тяжелый сон.
3
Проснулся я поздно вечером и в первую минуту никак не мог понять, почему я лежу под дождем в каком-то лесу и что за фигура расположилась скорчившись рядом со мной. Я привстал и узнал Колю Сазонова.
– Ступай к ребятам, – сказал тот, высунув сизый нос из-под воротника, – там тебе каши оставили. – Он усмехнулся: – Проспал ты, Витька, весь наш первый день в тылу врага. Эх ты!.. Хорошо хоть, Володька Щелкунов тебя с муравейника стащил!..
Шагах в двадцати от поста различил шепот нескольких голосов и увидел товарищей – они лежали под натянутыми плащ-палатками. Тут же, в небольшой лощинке, дымились остатки крошечного костра, шипел, плевался и дымил сырой хворост. С перекладины, положенной поперек двух рогулек, свисал новенький, с первой языкастой копотью котелок. У костра сидели Шорин и Щелкунов. Им, видимо, не хватило места под плащ-палаткой.
– А если капут нам, – тихо продолжал Володька Щелкунов, перетирая патроны, – так мне хоть бы пяток, ну хотя бы троечку Гансов на тот свет с собой утащить!..
– Ишь куда замахнулся! Мне, Длинный, одного бы шлепнуть, – уныло протянул Шорин, худенький, маленький, совсем мальчишка. – Тише, разбудишь командира! Водки из фляжки хлебни, – сказал он, увидев меня, – и котелок вот возьми с пшенкой. Что, ложку потерял? На мою!
Я стою над костром, вдыхаю смолистый дымок его… Вот и зажгли мы наш первый костер в тылу врага!..
– Сейчас же затушите костер! – сердитым громким шепотом приказывает командир, высунувшись из палатки. – Надымили на весь лес! Впредь не смейте разжигать костры без разрешения.
Отвернувшись от товарищей, я тайком вытер ложку Шорина пучком мокрой травы. Прошлым летом, когда я копал окопы под Рославлем, я долго не мог приучить себя есть из общего котелка. Опять привыкать придется…
Водка жгла, но не грела; остывшая каша, недоваренная и пересоленная, пропахшая горьким дымом, вставала поперек горла.
– Да-а… Это нам не Измайловский парк, – грустно усмехнулась Надя, опускаясь рядом. – Но Самсонов, конечно, зря на тебя, Витек, накинулся. Дело, конечно, понятное – нервничает командир, никак не сориентируется, не может понять, куда нас выбросили. – Я молчал, а Надя продолжала: – Дай-ка посмотрю твою ногу. Ведь я в группе не только боец, а и вроде доктора. Забинтуем. В любой момент ведь опять идти, а то и улепетывать придется.
Безо всякого предупреждения Надя с такой силой дернула мою ногу, что я постыдно взвыл сквозь стиснутые зубы. Она крепко, докрасна натерла ногу водкой. Под щиколоткой появился здоровенный синяк. Потом Надя достала бинт из своего вещмешка ("У меня тут целая аптечка!") и забинтовала мне ногу, финкой перерезав бинт, обернула сухой портянкой. Я благодарно наблюдал за ее проворными и быстрыми движениями.
– Даже странно как-то, – тихо болтала она. – Не Измайловский парк, а то же небо, такие же деревья. Все то же самое, только вот воздух тут вроде чужой, странный… А полного вывиха у тебя, по-моему, нет. Сустав ушиб да связки растянул. Ну, вот и готово! Первый ты мой пациент…
Дождь перестал. Лишь изредка порывы ветра стряхивали дождевую воду с деревьев. Надя достала из своего мешка запасную пару красноармейских шаровар и, не стесняясь, тут же переоделась. У меня другой пары не было, и потому я ограничился тем, что снял и выжал, отойдя за елку, свои шаровары.
Все, за исключением часового, спали, когда мы постелили на принесенные Надей ольховые ветки мою венгерку и улеглись на ней, укрывшись Надиной венгеркой.
– Так что, Витя, – сказала Надя, заложив руки за голову, – ты, главное дело, не обижайся на командира. Он командир суровый, но хороший, справедливый.
– Так я и не собираюсь обижаться, – пробормотал я.
– Вижу, вижу… Я тебе как новичку говорю – у нас первым-на-перво чтобы один за всех, все за одного… Да, зимой, может, всех нас Самсонов спас!.. Вот послушай, в какой переплет мы попали под Сухиничами…
Недавнюю историю эту я уже не однажды слышал в Москве, но каждый раз волновала она меня с новой силой. Ведь рассказывали мне ее сами участники по горячим следам, и с ними я готовился к новым "переплетам"…
Георгия Самсонова, старшего нашей группы, знали на Красноказарменной как волевого и умного командира. А это было немало в воинской части особого назначения при разведотделе штаба Западного фронта, которую прославили такие, например, командиры, как капитан Владимир Жабо: сводная группа отрядов под его командованием в конце ноября сорок первого уничтожила под Москвой, в поселке Угодский завод, штаб фашистского армейского корпуса – вместе с его командиром генерал-майором Шроттом. А корпус этот, по плану Гитлера, должен был первым вступить в Москву. Зимой Самсонов командовал отделением в сводном отряде № 1 разведотдела штаба Западного фронта, когда тот был отправлен под Сухиничи для перехода в тыл врага. Положение на этом участке оказалось тревожным: командующий группой армий "Центр" генерал-фельдмаршал фон Клюге бросил в бой танковый корпус генерала Неринга и десант парашютных войск, чтобы прорваться к своему окруженному в городе Сухиничи гарнизону и деблокировать его. Наше командование решило использовать диверсионно-разведывательный спецотряд, чтобы задержать этот десант. Комсомольцы-добровольцы, возглавляемые капитаном Радиевым и комиссаром Багринцевым, несколько дней сдерживали на участке деревень Попково – Ракитное – Казары озверелый натиск сильного гитлеровского десанта до подхода частей нашей 10-й армии. Гранатами отбивали комсомольцы танковые атаки, забирались в подвалы, отчаянно отстреливались в избах и подвалах, ходили в контратаку. Геройски, по-панфиловски держался "девичий фланг" – отделение девушек под командованием Лели Колесовой. Самсонов уже ходил в тыл врага, нюхал порох, но в такой горячей переделке еще не бывал…
Пал Радцев, убит комиссар Багринцев. Вот поднял взвод в контратаку его командир – капитан Шарый. Он был ранен. Во вторую контратаку комсомольцев повел лейтенант Чернышевич, но и он упал, обливаясь кровью. Командование взводом принял политрук Самсонов, хотя в строю оставались командиры и старше его по званию. Он отменил напрасные контратаки, сохранил остатки отряда, держался, пока не подоспело подкрепление из "Десятки" – 10-й армии генерала Голикова, и вернулся в Москву. В Кремле Михаил Иванович Калинин вручил Шарому, Чернышевичу, командиру группы девушек Леле Колесовой ордена Красного Знамени. Самсонов получил орден Красной Звезды.
– Ты, Витя, никому не говори, – прошептала, помолчав, Надя, – но до чего там, под Сухиничами, страшно было, просто, мамочка, роди меня обратно! И бомбили нас, и пушки лупили. Лучшие подружки мои – одних немцы убили, другие сами застрелились, чтобы в плен не попасть… Эх, дай закурить!..
Надя глубоко затянулась папиросой "Беломор".
– Чудак Кухарченко, – выпуская дым из ноздрей, с улыбкой сказала Надя, – лечу, говорит, а парашют все не раскрывается. Помоги, говорит, Господи! И тут его Господь Бог поймал за шиворот, да так тряхнул, раскрывая парашют, что все пломбы из-зубов повыскакивали! Молодец Лешка. Со смятым парашютом прыгать – не слыхала я о таком… Алка-то, а? Вот уж не думала! Такая серьезная, самостоятельная! Вот вы меня балаболкой считаете… Да я на той сосне висела бы, пока скелетом не стала, а, ей-богу, не пикнула бы…
Я скосил на нее глаза. А ведь верно, не стала бы она кричать. А я? Не знаю, но бормашины у зубного врача я, разведчик и диверсант, так испугался, что не явился на очередной прием и улетел в тыл врага с временной пломбой!
– А ты видел, как самолет сделал круг над лесом? – щебетала Надя. – Я парашют собирала, а он огоньки – зеленый и красный – зажег и покачал на прощание крыльями. Потом улетел, и стало совсем тихо. Тихо стало, темно и, знаешь, скучновато как-то…
Девичий голос затих. Дыхание Нади стало ровным и спокойным. Надя спала.