Всего за 169 руб. Купить полную версию
- Риск есть, ты прав. Но уходить пока не будем. Они могут отсиживаться, чтобы переждать ливень. Давай пройдем километра полтора в сторону села и часик подождем. Даже если немцы сунутся сюда, мы заметим их намного раньше, чем могли бы, сидя в кабине. К тому же появится возможность маневрировать.
- Да не будет уже этих ребят, лейтенант! И дело тут не в германцах. Просто ушли твои поляки к чертям. Их трое, оружие есть, это их земля… Что им делать в нашем Союзе, за границей? А здесь они пристанут к любому отряду, или создадут свою группу. Что касается этого сосунка, отпрыска королевского рода, то он мне вообще не понравился. С первой минуты его появления у машины.
- Я сейчас о другом думаю: все-таки наш побег удался. Те, с кем свела нас судьба в том эшелоне, до сих пор терзаются муками плена, многие уже, наверное, погибли, многие истощены. А мы с тобой вырвались на свободу, завладели оружием и идем к своим, по существу, с боями.
- Ну, бои - это уже на твоей совести. Мы могли пройти Польшу вдвое быстрее, не рискуя головами возле каждого хутора.
"Нет, очевидно, до конца нашего рейда до Днестра мы так и не поймем друг друга, - испытующе взглянул на него Беркут. - Почему? Да потому что этот человек все еще не желает чувствовать себя солдатом. Потому что стычки с врагом, из которых они, кстати, до сих пор выходили с честью, все еще вызывают в нем страх, вместо того чтобы вызывать прилив мужества".
- Будь я твоим командиром в армейской части, я бы лишил тебя звания ефрейтора, - спокойно, негромко проговорил Беркут.
- В этом я не сомневаюсь.
- Не из вредности, а из-за того, что звание-то все-таки особое. Оно означает: отличный, знающий службу солдат. Ты же солдатом так и не стал. В мирное время это еще было бы как-то объяснимо, а в военное не имеет ни объяснения, ни оправдания.
- Тебе, Беркут, никогда не приходило в голову, что я вообще давно забыл, что когда-либо был этим самым ефрейтором? - желчно улыбнулся Арзамасцев. - Причем забыл с того самого момента, когда попал в плен. И если бы не ты, лейтенант…
- В плен, хочешь сказать, сдался добровольно? - перебил его Андрей. - Только откровенно, я на тебя не настучу.
- А насильно в плен не берут. Или руки вверх, или ноги врозь. Ты-то, конечно, и в плену ни на минуту не забывал, что являешься лейтенантом. А как же: не портянка солдатская - офицер. Хотя наверняка тебя уже давно вычеркнули не только из офицерских списков, но и из списков живых.
Первым желанием Беркута было отреагировать мгновенно и резко, однако он помнил, что сам затеял этот неприятный для Арзамасцева разговор, поэтому пригасил свои эмоции и только потом сказал:
- Приказ о разжаловании мне не оглашали. И пока мне его не огласили, я остаюсь в звании лейтенанта, таков порядок во всех армиях мира. Ну а что касается списков живых… Главное, чтобы мы сами себя не вычеркнули из этих списков - и военнослужащих, и живых. К сожалению, слишком многие из нас, кто оказался в эту войну в солдатских рядах, поспешили повычеркивать себя из списков и солдат, и живых, и, что самое страшное, - из списков людей. Однако на этом будем считать наш философский диспут закрытым. На пост, ефрейтор Арзамасцев. Вести наблюдение за всеми подходами к нашей стоянке. Через час сменю.
- Какой, к чертям, пост?! - проворчал Кирилл. - Кому он здесь нужен, твой пост?
Нехотя открыв дверцу, он лениво, демонстрируя явное нежелание выполнять приказ, ступил на подножку и вдруг воскликнул:
- Там стреляют, лейтенант!
- Слышу! - Беркут схватил стоявший в углу, за сиденьем, автомат, подцепил к ремню подсумок с тремя гранатами, четвертую, лежавшую на сиденье, сунул за ремень и, рассовав по карманам и голенищам запасные магазины, выскочил из кабины вслед за Кириллом.
- А ведь палят в той стороне, куда пошли наши, - вновь прислушался Арзамасцев. - Хотя и слишком далековато, село расположено ближе. Предлагаю пройтись в том направлении.
- Для начала возьми пулемет и затащи его вон на ту скалу, что справа от машины. Возможно, в конце боя он нам пригодится.
- Вполне допускаю, потому что палят, как на бородинских редутах.
Однако не успели они пройти по раскисшей каменистой гряде и двухсот метров, как выстрелы затихли. Беркут и Арзамасцев переглянулись. Прошли еще немного, прислушались: ни выстрелов, ни криков. Пробившееся между двумя грязновато-серыми тучами солнце тянулось к земле такими жаркими лучами, словно истосковалось по собственному теплу, и, согретый им, постепенно оживал и возбуждался, приобретая все новые и новые голоса и звучания, птичий хорал.
Откуда-то издалека зычное послеливневое эхо донесло крик паровоза, а вслед за ним - мерное постукивание колес. Заговорил о немирских, хотя и вполне земных, делах осипший колокол, висевший на небольшой, впервые увиденной Андреем на польской земле, православной церквушке, стоящей на окраине городка, который они проезжали. Сотнями всевозможных звуков ожил и доселе угнетенный ливнями сосновый лес.
Однако, прислушиваясь к ним, эти двое бойцов упрямо ждали выстрелов. Ничего не ждали они сейчас с такой надеждой, как давно привычных… выстрелов.
- Что же там могло произойти? - не спрашивал, а скорее размышлял вслух лейтенант. - Неужели все погибли? Засада, пять минут стрельбы - и?…
- Да нет, постреливали там дольше. Порядочно постреляли. А ведь для того, чтобы в лесу из засады уложить троих необученных, много времени действительно не надо.
18
Когда Курбатов вошел, Скорцени сидел, упираясь руками в ребро стола, и задумчиво всматривался в "бойницу" готического окна.
- Садитесь, полковник, - проговорил он, все еще не отрывая взгляда от оконного витража. - И отвечайте на мои вопросы: твердо и ясно.
Курбатов мельком взглянул на Штубера и погрузился в одно из свободных кресел, стоящих у приставного столика. Но прежде чем задать свой первый вопрос, обер-диверсант нажал на кнопку звонка, и вскоре в кабинете появился денщик с бутылкой французского коньяка и бутербродами.
- Надеюсь, барон очень вдумчиво объяснил вам, в каком благословенном замке вы находитесь, князь Курбатов? - спросил Скорцени, когда денщик расставил наполненные коньяком рюмки и блюдечка, на которых лежали бутерброды с ветчиной.
- Очень вдумчиво.
- И столь же вдумчиво вы утвердились в намерении окончить наши "Особые курсы Ораниенбург", как мы их называем?
- Если мне будет это предложено.
- Вам уже предложено, - резко ответил Скорцени.
- Простите, я как-то упустил этот момент из виду.
- Вам давно предложено это, Курбатов. Иначе вы не оказались бы за стенами Фриденталя, а были бы расстреляны за двести метров от его ворот. Именно так, за двести метров от них!
Курбатов поиграл желваками. Он не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.
Однако понимал он и то, что Скорцени давно не интересует настроение людей, которым позволено оказаться по эту сторону ворот Фриденталя. И слушать в подобных ситуациях он привык в основном себя.
- В таком случае, мои намерения вам уже ясны, - как можно сдержаннее отреагировал он.
- Тогда столь же вдумчиво поведайте мне, кем вы видите себя в будущем, князь.
- В будущем? В послевоенном будущем? - явно не ожидал подобного вопроса Курбатов.
- Что вы мямлите, полковник? Мне пришлось задать вам элементарный вопрос.
- Извините, но мне трудно судить об этом.
Скорцени удивленно взглянул на Штубера.
"Кто этот человек?! Кого ты мне привел?! - ясно прочитывалось в этом взгляде. - А главное, какого дьявола ты его привел сюда?!"
- Вам приходилось слышать когда-либо более невразумительный ответ, нежели этот, гауптштурмфюрер? - спросил он вслух.
- Курбатов - всего лишь солдат, штурмбанфюрер. Война отучила многих из нас фантазировать на тему своего будущего, приучив вместо этого жить от приказа к приказу.
- В таком случае, вопрос к вам, умник вы наш, психолог войны. Кем видится русский князь Курбатов лично вам?
- Над этим следует поразмыслить.
- Ведь не предполагаете же вы превращать его в подрывника крестьянских подвод и грозу московских пригородных поездов? Или, может, попытаетесь использовать его в качестве подсадного в одном из партизанских отрядов?
- Что выглядело бы нелепо, - проворчал Штубер. А встретившись взглядом с Курбатовым, как можно вежливее объяснил:
- Мы не можем готовить своего элит-курсанта, не зная, кого именно мы готовим, на что его нацеливаем.
- Понимаю.
- Этого мало, полковник, - решительно рубанул рукой Скорцени.
- Князь Курбатов не был замешан ни в коммунистическом, ни во власовском движении, он не был сторонником ни сталинизма, ни фашизма, - перевел Штубер взгляд на обер-диверсанта рейха.
- Уже кое-какие проблески.
- Из этого следует, что для начала его можно рассматривать в роли вождя русского военно-эмигрантского союза, способного заменить и Андрея Власова, и Петра Краснова, и потерявшего всякий авторитет генерала Деникина.
- Наконец-то я слышу членораздельную речь.
- Мы должны обратиться к прессе, чтобы превратить диверсанта Курбатова в героя белоказачьего движения, человека, сумевшего пройти тысячи километров советскими тылами. Причем пройти их с боями.
- К тому же после войны русские аристократы в Европе тоже окажутся без своего вождя, - поддержал его Скорцени, делая глоток коньяку.
- Есть, конечно, несколько представителей императорского дома. Но, во-первых, император Николай II, как известно, добровольно отрекся от престола; во-вторых, эти наследники трона воинственно соперничают между собой, и, наконец, представители Белого движения и новой, военной, эмиграции монархию в России органически не приемлют.