Всего за 169 руб. Купить полную версию
Опешив от такой грубости, Мальчевский растерянно оглянулся на дверь, не слышит ли кто. К счастью, старик находился в соседней комнате, возился, растапливая печь. Несмотря на то, что чувствовал себя Брыла плохо, сегодня он все же поднялся. А вообще он вел себя так, будто все, что происходит на плато, в каких-нибудь двадцати метрах от дома, его совершенно не касается. В своем доме-крепости, упрятанном под скалу-навес, он словно бы находился на некой нейтральной территории или в защищенном табу храме местных, каменнореченских аборигенов.
Мальчевский еще ни разу не видел, чтобы, растревоженный стрельбой или обстрелом, Брыла выскакивал из дома, бросался к штольне или, наоборот, хватался за оружие, пытаясь защитить свое пристанище. Во всех его действиях, в самом степенном, не знающем суеты поведении чувствовалась то ли мистическая заговоренность ото всех бед и смертей, то ли философски осознанная обреченность старого человека. Возможно, он и слышал то, что говорила сейчас племянница, или кем она ему там приходится на самом деле, но его присутствие как бы оказывалось не в счет.
– Однако жаргон у вас, мадам…
– Потому что в этом мире нужно быть мужиком. Вы, мужва, так перепаскудили его, так перепаршивили, что только такие, как ты, самые наглые и бесшабашные, и могут выжить в нем. А застрелить тебя – для меня действительно раз плюнуть.
Она произнесла это так просто и так спокойно, что Мальчевский ни на мгновение не засомневался: именно так, "раз плюнуть". Только поэтому заговорил с Калиной без привычных своих шуточек – подковырок.
– Ладно, о мире и мужве – не будем. Но что стрелять умеешь по-мужски, это мне как-то сразу приметилось. Тут, видишь ли, дело какое… До войны я был физкультурным организатором. Занимался классической борьбой. Когда до нормы мастера спорта осталась одна победа, получил травму. Впрочем, ты в этом все равно не смыслишь. Как и лекари-знахари, которые списали меня с ковра.
– Что ты плачешься? Мне твои слезы, как утопленнику петля.
– Да это к тому, что, когда началась война, я как раз вез свою команду стрелков. К пограничникам, шефам своим, ехали на Буг. Ну, приехали к вечеру в часть, чтобы, значится, утром провести состязание. Лучшим моим стрелкам-снайперам значки ворошиловских стрелков должен был вручать сам генерал.
– А вручали немцы, – ухмыльнулась Калина. – Не жуй жвачку. Где они вас, стрелков ядреных, прихватили?
– Ты по-человечески уже и говорить разучилась, – не выдержал Мальчевский. – Признайся, сколько по лагерям отмутузила?
– Может, тебе еще и справку показать? Что не сбежала, что "под чистую"?
Мина приближалась так медленно и с таким воем, словно ей приходилось натужно пробуравливать серый гранит зимнего неба. И, хотя осколки щедро посекли нависший над домом скальный карниз, а несколько даже врубилось в массивную, крепостной кладки, стену, все равно Калина восприняла взрыв лишь как мучительный конец заунывного вытья.
– Ну так что дальше? Накрыли вас немцы вместе с этой частью, и что? – совершенно спокойно продолжила Калина, как только отгрохотали взрывы еще двух мин и снова наступило затишье.
– В хате мы ночевали. Неподалеку от части, – объяснил Мальчевский, уже стоя у двери. Разговор не получился, он это понимал. Калина вела себя так, что разламывать весь этот черствый кусок своей судьбы Сергею уже не хотелось. Хотя было в этой девушке что-то такое, что заставляло его присматриваться к ней, оценивающе следить за ее грубоватой, далеко не женственной походкой. – Проснулись от гула самолетов, которые – это я сразу определил – шли со стороны границы. Первая волна улетела на восток, вглубь, а вторая сразу же набросилась на часть. Деревню не трогали, шерстили именно военный городок да небольшой полигон, подступивший к леску неподалеку от нашей хаты.
– Так и должны были сделать. Не оставлять же вас нетронутыми.
– Словом, поднял я свое перепуганное "войско", быстро одел его и сразу повел на дорогу, ведущую к части. Чтобы, как мыслилось, помочь красноармейцам обороняться. Но пока мы под разрывами добежали до городка, застали там лишь санитаров, переносивших поближе к лесу раненых.
Казармы уже были разрушены и горели. Склад с горючим взорвался на наших глазах. Ну а все уцелевшие бойцы, как и полагалось им на случай войны, ушли в сторону границы, поддерживать пограничников. Там, у этого злополучного склада, я потерял двоих из девяти своих ребят. Тех, что первыми достигли части и первыми же бросились тушить.
Оставшихся повел назад, к селу. Еще удалось прихватить возле части четыре винтовки.
– Что ты выплакиваешься мне в подол? – озлобленно перебила его Калина. – На кой мне все эти твои страсти?
– Слушай ты, голубка иерихонская, – помотал головой Мальчевский. – Можешь ты хоть раз в году человека выслушать? Если сама растелиться на три добрых слова не в состоянии, то хоть не лязгай клыками, когда хороший человек хорошим словом тебя напутствует.
Девушка коротко, резко рассмеялась. В этом смехе не было ничего женского: какой-то хриплый дрязг замороженных, пропитых связок. Подхватив положенный младший сержантом на стол "шмайссер", она, не переставая смеяться, вырвала из него рожок и очистила ствол от патрона. А проделала все это так заправски и так "между прочим", словно несколько последних лет только то и делала, что возилась со "шмайссерами".
– Потом ты со своими стрелками отходил к родному местечку, – снова напомнила Сергею о его саге. Это напоминание звучало, как просьба о перемирии. – Отходил, да не дошел…
– Точно, – подтвердил Мальчевский, немного замявшись. – На окраине соседнего села наткнулись на десантников. Человек сорок. Стреляли мои ребята неплохо, но этого на войне мало. Нужно еще иметь крепкие нервы и уметь воевать. И пока мы по кладбищу отходили к церкви, остался я лишь с двумя хлопцами. Только с двумя, понимаешь? Может быть, мы бы еще продержались часок, потому что отстреливались хорошо, по науке. Из-за каменных стен – да по движущимся мишеням. Человек десять уложили – не вру.
– Не так уж и много, – процедила Калина.
– Но тут прорвались немецкие танки с десантом на броне. Одним снарядом снесли колокольню, вместе с парнишкой, который взобрался туда. Другим проломили стену. Последнего моего вольного стрелка добили уже на моих глазах.
Штыком. Раненого. Прямо у входа.
Мальчевский помолчал. Калина не торопила его. Она ждала заключительной фразы этого рассказа. Ждала, пока хватило терпения.
– Ты-то как свою шкуру спас, если последнего на твоих глазах?
– Под обломки заполз. Там еще пыль столбом стояла.
Немцы метнули гранату, затем добили раненного ее осколком парнишку и дальше пошли поливать огнем. Ну, успокоились, осмотрели то, что осталось от церкви, по лестнице поднялись, заглянули на руины колокольни… Словом, отсиделся тогда твой младсерж Мальчевский, как нашкодивший кот. А потом уже тылами пробирался. Вместе с безлошадными нашими кавалеристами из окружения выходил. Так что там, в церкви… Прием вроде бы детский, как в жмурки, тем не менее жизнь он мне спас.
– Hу, за такую жизнь, как твоя, можно было бы и не цепляться.
Мальчевский умолк, поднялся, нервно поправил шинель, ремень. Перебросил с руки в руку автомат.
– Я тоже так считал, когда заходил сюда. Что за жизнь свою тебе особенно цепляться уже не стоит. Потому что шел с твердым намерением пристрелить тебя, как шавку.
– Что ж мешает? – спокойно спросила Калина, передергивая затвор своего автомата.
– Жалость, – бросил Мальчевский уже из-за порога. И изо всей силы грохнул дверью. – Нашел перед кем исповедоваться, идиот! Это ж надо: первый раз на веку чуть ли не полжизни чужому человеку пересказал! И кому? Какой-то немецкой шлюхе!
Он не видел, что Калина вышла вслед за ним. Не видел, как вскинула автомат.
– Эй ты, ублюдок деревенский!
Мальчевский оглянулся и замер. Одной очередью Калина прошлась по склону плато слева от его фигуры, другой – справа. Пули проходили в такой близости от тела младшего сержанта, что ему казалось, будто ощутил в своем теле каждую из них.
– Все, оттатакала свое? – спросил он, сдерживая дрожь, охватившую все его тело.
– Еще раз пикнешь что-нибудь относительно немецкой шлюхи – весь магазин в лоб вложу. Ни под одним камнем церковным не отлежишься.
9
К одиннадцати вечера в светлице дома Брылы перед Беркутом предстали лейтенант Кремнев, сержант-разведчик Исмаилов, а также Мальчевский, Сябрух и Калина Войтич. Ни слова не говоря им, капитан подождал еще немного, и лишь когда в комнату ввалился запыхавшийся лейтенант Глодов, прошелся перед этим небольшим строем.
– Судя по всему, немцы готовят атаку на нас с правого берега, по льду. Бойцы, засевшие на косе, в руинах, которые мы называем "маяком", видели группу офицеров, которые в бинокли изучали наш берег, и солдат, которых они заставили испытывать лед на прочность.
– Так и было, испытывали, – поддержал его Кремнев. – А со стороны реки плато наше более доступное, нежели со стороны левобережья.
– Поэтому, – продолжил излагать свой план Беркут, – я принял решение нанести противнику упреждающий визит вежливости. Сегодня в полночь.
– Опять идти на тот берег? – не сдержался Сябрух. – Дык яны ж нас перебьют еще на льду! У них там теперь пуляметы, по берегу панад рэчкаю! Они сейчас так укрепились после того, как вы в плен унтер-офицера ихнего взяли.
– Точно. Напротив косы замечено две пулеметные точки. И ходит патруль, – простил Сябруху его несдержанность капитан. – Но мы перейдем речку южнее, в районе села.
– Села?! – еще больше удивился Сябрух. – Дык это ж верная погибель.