Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Война имеет какие-то там законы и традиции?! – искренне изумился Глодов. – Я-то до сих пор считал, что война – это бандитизм. Международный, массовый бандитизм, – нервно расшевеливал он безнадежно угасающие угли. – Какие у нее могут быть законы? А если они и существуют, то ради того, чтобы выиграть хотя бы один бой, спасти хоть одного солдатика, я готов нарушить их все до единого.
– Божественно, лейтенант, божественно. Вот только я себе такой роскоши позволить не могу, не имею права, – поднялся со своего места Беркут. – Это уже вопрос офицерской чести.
– При чем здесь честь? Нет, при чем здесь честь?! Если речь идет о борьбе с фашистами, с оккупантами. И вообще что это за честь такая, "офицерская"? Ты не знаешь, а, Кремнев?
– Офицер, заявивший, что он не знает, что это такое, должен снять с себя офицерские погоны, – холодно процедил Кремнев.
– Жди, сниму! Мне их вручила Родина, понял? А все эти ваши разговоры об офицерской чести…
– …попахивают белогвардейщиной, – сдержанно завершил за него Беркут. – Это мы уже слышали. Продолжим дискуссию после окончания войны. А пока слушайте приказ: лейтенант Кремнев, вернуть бойцов с вала. Оставить там десять добровольцев. Задача: придержать немцев на полчаса, сбить спесь. Остальных бойцов заслона отправить в штольню. Вы со своим взводом займете оборону здесь, на пространстве от руин до танка.
– Есть, вернуть и занять! – Конец приказа Кремнев дослушивал, уже выбежав из руин. У него оставалось слишком мало времени.
– Знаю, мне на косу, – опередил капитана Глодов. – Только с теми силами, которыми мне поручено командовать, больше часа не продержаться. Мы должны были уйти из этого каменного мешка еще ночью. Можете считать, капитан, что жизнь полсотни людей – на вашей совести. Если, конечно, вам самому удастся уцелеть. Честь имею, – козырнул он, язвительно улыбнувшись.
"В общем-то, он прав. Когда противник блокирует нас в штольнях, счет пойдет на минуты, – подумал Беркут, глядя вслед прихрамывавшему Глодову. – Но все же существуют символы, предавать которые не имеет права ни один офицер. Белый флаг переговоров, перемирия и сдачи на милость врага – один из них, и, возможно, один из самых древних и уважаемых. Нет, на такую "хитрость" я пойти не смогу".
Но отношения с Глодовым обострялись – это Громов чувствовал.
Без пяти двенадцать немецкий офицер вновь прокричал свои условия сдачи, однако переводчик был другой. Тот, что переводил раньше, говорил с заметным украинским акцентом. Этот же явно был русским. С таким "аканьем" и таким твердым, вызванивающим медью, "г" могли говорить только где-нибудь в Москве или во Владимире, да еще в некоторых местах в Сибири. Но самое странное, что голос… голос показался ему знакомым. Он не мог вспомнить, где и когда слышал его, но знакомый. Этого ощущения не снимал даже слегка искажавшие его рупор и расстояние.
– Все в укрытие! – зычно скомандовал он бойцам, занимавшим позиции у самой кромки каменоломен. – Сразу же после обстрела занять позиции и приготовиться к бою!
20
"Двенадцать десять…". Беркут еще успел подумать: "Что-то они сегодня не пунктуальны", как в ту же минуту грянул артиллерийско-минометный залп. Стволов двадцать. Андрей был поражен меткостью, с которой он накрыл каменоломню, карниз над ней и пятачок между входом, карьером и южным валом.
Только после третьего залпа, когда уже были обстреляны и вход в штольню на конце косы, и руины хутора, орудия начали бить вразнобой, по всей площади, которую должны были занимать бойцы гарнизона. Прямо на глазах у Беркута взрывной волной сбросило с карниза на острые камни чуть поотставшего гвардейца, из тех, что прибыли со старшим сержантом Акудиновым. В госпитальной катакомбе от взрыва снаряда обвалился пласт крыши, под которым погибло двое раненых. А тут еще старшина Кобзач сообщил по телефону, что осколком рассекло предплечье бойцу, пытавшемуся засечь батарею, бьющую с того берега.
– Убрать всех с поверхности! – еще раз жестко напомнил ему Беркут, стараясь перекричать эхо взрывов. – Всех до единого – в катакомбы!
– И напрасно мы оставили у вала тех десятерых, – напомнил Кремнев, когда капитан повесил трубку. – Может, попытаться увести их сюда? Или уже поздно? – он решил, что Андрей оставил заслон, не предполагая, что обстрел может быть настолько интенсивным. И был удивлен резким ответом капитана:
– А кто вам сказал, лейтенант, что на войне все жертвы напрасны? Я говорил о бессмысленных жертвах. Только немцы знают, когда кончится этот ад. И пока мы убедимся, что он действительно кончился, они успеют пройти последний вал и начнут отплясывать чечетку над нашими головами. Вы передали бойцам приказ: "держаться до последней возможности?"
– Так точно.
– Божественно. В противном случае, вам пришлось бы сделать это сейчас. – Беркут взглянул на часы и уже совершенно иным, невозмутимым тоном добавил: – Через две минуты все закончится. Соберите людей на выходах из штолен.
Едва он произнес это, мощный взрыв качнул их с такой силой, словно они находились на лодке посреди океана. А когда крошево камня и едкая желтая пыль улеглись, оба увидели, что в конце этого подземного блиндажа, на развилке штолен, появилась дыра, сквозь которую, вместе с дневным светом, уже пробивались клубы морозного тумана. Кремнев снова зажег погасший керосиновый фонарь, и оба офицера молитвенно посмотрели на треснувший потолок.
Окажись он чуть "понежнее", и спор о том, какие жертвы на войне бессмысленны, а какие – нет, завершился бы сам собой.
– Вы ранены, капитан? – встревоженно спросил лейтенант, наклоняясь над привалившимся к стене Беркутом.
Стоящая в глубокой нише "летучая мышь" вновь постепенно возгоралась, но все равно они едва различали силуэты друг друга.
Капитан медленно стащил налезшую на самые глаза шапку, стряхнул с нее целую гору каменного крошева и, осев еще ниже, вздохнул:
– Нет, просто я подумал, что все это уже было.
– Что именно?
– Да все: обстрелы, подземелье, смерть… Впрочем, это уже воспоминания.
– Которых вы все больше опасаетесь.
– Что в этом странного? Да, опасаюсь. Потому что слишком много в них такого, о чем лучше не вспоминать.
– Или же вспоминать как можно реже, – добавил Кремнев, думая при этом о чем-то своем. – И вообще нам воевать нужно, а не воспоминаниям предаваться.
Выслушав его, Кремнев ожесточенно потерся затылком о холодную, влажную стену и ухмыльнулся.
– Знаете, капитан, совершенно не представляю себе вас вне армии. А точнее, вне войны. Офицеров, которых даже посреди войны трудновато представлять себе военными, настолько в естестве своем они люди сугубо гражданские, приходилось встречать немало. Такого же, как вы, прирожденного фронтовика, встречаю впервые. Человек, рожденный для войны. В этом есть что-то такое, сатанинское.
– И сатанинское – тоже. Но все больше – солдатское. А потому: к бою, лейтенант, к бою…