Всего за 169 руб. Купить полную версию
– За которые гестапо – если только там узнают о его пленении и переговорах, – с удовольствием спровадят его в концлагерь. Или просто пристрелят перед строем, для острастки. Как думаете, капитан, немцы перед строем офицеров своих расстреливают?
– Видеть подобного не приходилось, – проворчал капитан, отлично понимая, что то же самое Кобзач мог бы предположить и по поводу его, Беркута, отношений с НКВД. – В данном случае до этого, очевидно, тоже дело не дойдет. – Кстати…
Беркут хотел молвить еще что-то, но в это время Кобзач резко оттолкнул его за каменистый уступ и сам рванулся вслед за ним, прижавшись между капитаном и каменисто-глинистым наростом.
– Что случилось? – спросил капитан после нескольких секунд настороженного ожидания.
– Что-то блеснуло. То ли бинокль, то ли прицел снайпера.
– Будем надеяться, что бинокль. Иначе вслед за блеском прицела последовала бы вспышка выстрела.
– Да оно как когда…
– Но это могла быть и уцелевшая, спасенная тобой, старшина, линза очков гауптмана.
Выждав еще несколько секунд, они, пригнувшись, прошли десяток метров под прикрытием каменного вала и осторожно выглянули.
Сомнений не было: там, в створе между двумя глыбами, стоял, осматривая в бинокль их позиции, какой-то офицер.
Наведя на него свой бинокль, Андрей без особого труда рассмотрел вермахтовца, похожего, как ему показалось, на того гауптмана, которого они с миром отпустили. Немец тоже заметил его и с минуту оба пристально присматривались друг к другу.
– По-моему, он желает поговорить с вами, – объявил Кобзач. – Вот только не знает, как подступиться.
– Мне и самому хотелось бы задать ему несколько несложных вопросов.
– Но он захочет, чтобы это было в обмен на документы.
– А что, оказывается, нам есть чем поторговаться.
– Так, может, свистнуть?
– Пусть свистит он, ему это нужнее.
Кобзач довольно хмыкнул и покачал головой:
– Странная все же это штука – война.
– Дело даже не в войне, а в человеческих отношениях, которые можно налаживать даже в таких вот, смертоубийственных условиях вражды.
– Вот это и странно, что люди способны договариваться обо всем, даже о том, как именно убивать друг друга.
– Эй, на посту! – обратился капитан к двум солдатам, сидевшим в засаде шагах в трех впереди и справа от них. – Видите, вон там стоит офицер?
– Видим, – ответил один из постовых, – но из автомата по нему не дотянуться.
– И не надо дотягиваться. По этому офицеру вообще не стрелять. Ни в коем случае. И внимательно наблюдайте: не исключено, что он попытается передать записку.
– С завернутым в нее снарядом, – предположил один из бойцов, решив, что комендант гарнизона шутит.
– Отставить болтовню. Выполнять приказ! Внимательно следите за действиями этого офицера, от него сейчас зависит наше с вами существование.
Беркут не ошибся. Через полчаса один из бойцов, тот самый шутник, доставил ему на КП записку, заброшенную Ганке на ничейную землю в пустой консервной банке. Первые четыре слова были написаны в ней по-русски: "Господину капитану. Передать срочно". И видно было, что писал их кто-то из оказавшихся у гауптмана под рукой русских, скорее всего, полицай. Остальной же текст – на немецком, поскольку доверяться со своей тайной полицаю Ганке не решился.
"Господин капитан. Ваши условия выполнены. Я передал командованию, что понадобится еще два дня, чтобы окончательно выбить ваших солдат из подземелий. Возражений не последовало, но и подкрепления у командования нет. Собственно, я на нем и не настаивал.
Таким образом, я подарил вам не два часа, а двое суток. Срок заканчивается завтра ночью. Послезавтра утром уходим. Просьба вернуть документы тем же способом, каким получили записку. Сделайте это сегодня же. Прочесывание осуществим завтра, в 17.00. К этому времени ваши передовые посты должны быть сняты.
Операция будет проходить так: дойдем до вторых завалов и, никого не обнаружив, в связи с наступающей темнотой, повернем назад. Но учтите, что справа и слева от меня подразделения, за действия которых не отвечаю. Правда, пока что они не вмешиваются. Записку уничтожить".
Подписи не последовало, но особой необходимости в ней и не было.
– Как считаешь, старшина, стоят твои бумаженции того, чтобы дать бойцам еще почти двое суток передышки?
Кобзач мрачно скручивал самокрутку, и поначалу Беркуту казалось, что он вообще не расслышал вопроса. Лишь когда прикурил от трофейной зажигалки, так же мрачно произнес:
– За фронтом вам с немцами было привычнее, оно чувствуется. Но у нас здесь, по эту сторону окопов, всякие разговоры-переговоры с фашистом расстрельно запрещены, – нажал он на слове "расстрельно". – Так что будьте поосторожнее с этим, товарищ капитан.
– Прямо-таки "расстрельно"? – неуверенно ухмыльнулся Беркут.
– Не сомневайтесь, капитан, – украдкой оглянулся Кобзач, нет ли поблизости лишних ушей. – У нас тут и по генералам постреливают. Видели бы вы, что в сорок первом по ближним тылам творилось.
– Зря опасаетесь, старшина: никто никогда не узнает, что вы хранили у себя офицерскую книжку этого гауптмана.
– Для того и хранил, чтобы передать в особый отдел или в разведку. Как полагается, – невозмутимо парировал Кобзач, давая понять, что объяснение этим своим действиям он давно продумал. – Но это я так, на всякий случай, никому ничего докладывать не стану.
Однако страхи старшины Беркута не смутили. Передав документы дозорному-гонцу, он приказал переправить их своему германскому коллеге тем же способом, каким тот переправил записку. В свою очередь, на каком-то клочке газеты Беркут написал ему: "Условия приняты. Рассчитываем на ваше слово чести, гауптман, на слово офицера".
– Вот уж гауптман обрадуется, что документы уже в кармане. Так обрадуется, что через час попрет на нас всей своей ротой, – сопроводил старшина сие "пожертвование трофеями" собственным мрачным предсказанием.
– Обрадуется, ясное дело, но не попрет.
– Но это же фашист! Плевать он хотел на какое-то слово, данное русскому офицеру. Пока офицерская книжка была у нас, он еще кое-как сдерживался. Но теперь-то ему один хрен. Ему теперь грехи замаливать надо, на тот случай, когда вся эта история в штабе или в гестапо всплывет.
– Уверен, что он точно выполнит все оговоренные условия.
– Странный вы человек, капитан, – сокрушенно как-то покачал головой старшина. – И отношение к немецким офицерам тоже странноватое, – добавил он, выходя вслед за капитаном из подземного КП и глядя вслед удаляющемуся гонцу.
– К противнику я привык относиться, как подобает офицеру: с должным уважением. Особенно, если передо мной достойный противник – не потерявший мужества, знающий цену не только жизни и смерти, но и солдатского мастерства.
Прошло несколько минут, гауптман все не появлялся и не появлялся, но Беркут терпеливо ждал. Наконец немец появился, и в бинокль Беркут видел, как тот размахивает, чем-то, что находится у него в руке. Скорее всего, это была банка, в которой он передал гауптману документы.
– Вот теперь увидим, чего ты стоишь, как офицер, – вслух проговорил Беркут демонстративно отворачиваясь и уходя в сторону своих позиций.
20
– Глодов, что за стрельбы?! – выскочил Андрей из полуразрушенного крайнего дома. Бойцы спешно превращали его в опорный пункт, заваливая подоконники массивными камнями и выстраивая напротив двери и фасада небольшие баррикады. Благо, камня здесь хватало.
– Понятия не имею. Кто-то ведет бой. Сначала оттуда, от дороги, доносилась трескотня мотоциклов, а теперь вот… Очевидно, немецкая моторазведка напоролась на кого-то из наших.
– На дозор, что ли?
– Да нет, дозор вон, в ста метрах, – за последней котловиной. А там, где идет бой, никого из наших быть вроде бы не должно.
– Что-то я не понимаю тебя, лейтенант. Кто-то же там сражается. Не с привидениями же немцы воюют.
– Значит, нарвались на кого-то из отступающих. Видно, прорываются к нам. Час назад, когда еще светло было, там тоже стреляли. Я послал двух бойцов. Немцев они видели, даже вступили с ними в перестрелку. А наших, вроде, никого.
– Если кто-то прорывается к нам, то что ему мешает? Между ними и нами немцев нет. Похоже, наоборот, они сдерживают немецкий патруль. Мальчевский! Младший сержант Мальчевский!
– Младсерж Мальчевский перед вами, отцы-настоятели! – появился тот из-за возвышающейся между двумя домами скалы. За ней бойцы развели небольшой костер, который Мальчевский теперь охотно поддерживал, всячески увиливая при этом от прочей трудовой повинности.
– Разведайте, кто палит из всех стволов. Только побыстрее. В случае необходимости, поддержите огнем и приведите отступающих сюда.
– Это я мигом. Зотов, – позвал он своего напарника по костру, – за младсержем Мальчевским, рысью!
Волны сумрачного тумана зарождались где-то по ту сторону реки, надвигались, охватывая вершины утесов, на плато, и медленно опускались по их ребристым склонам все ниже и ниже, чтобы в конце концов слиться с заиндевевшей поверхностью возвышенности.
Река уже покрылась свинцовым покрывалом, но оно было не настолько плотным и толстым, чтобы заглушить исходящую из ее течения ревматическую влажность, немилосердно пропитывающую шинели, сапоги, да и сами, без того увлажненные потом, солдатские тела.