Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Езус-Мария! А я сижу! У вас там, в Красной армии, что – всех повышают через одно звание?! Впрочем, в любом случае ожидается хорошая офицерская попойка. А, капитан? Одного не пойму: почему вы целый взвод фрицев выпустили отсюда восвояси? До того немчура обнаглела, что гуляет здесь, как по Гитлерштрассе.
– Так это ты ввязался в драку с ними?
– Увидел, как они спускаются по тропе, словно стая гусей к водопою, и не удержался. Пока разобрались, кто и откуда, человек семь-восемь уложил. А потом прибегнул к излюбленному маневру одного доблестного лейтенанта – победный партизанский драп-марш.
– Я всего лишь повторял слова Крамарчука, – с грустью улыбнулся Беркут. – Был бы он здесь, мне бы казалось, что снова все в сборе. А то, что мы выпустили целый взвод, не приняв бой, это, конечно, досадно. Можно было развеять его по терновым кустикам, можно было, но…
4
К вечеру, используя жерди и доски из полуразвалившегося загона, Беркут с бойцами привели в божеский вид чабанскую землянку, где спокойно смогли разместиться пятеро парашютистов во главе со старшиной.
Рядом, в каменистой выработке, они присмот-рели место для землянки, в которой могли бы жить Корбач, Арзамасцев и полька. Ну а штаб и "офицерскую келью", как назвал ее Мазовецкий, они оборудовали в двух соединенных между собой пещерах, метрах в двадцати от землянки-казармы. Подход к ним был прикрыт тремя огромными валунами, между которыми ощетинился частокол порыжевшего шиповника.
Беркут сразу же прикинул, что, расставив бойцов у этих валунов и на ребристой крыше "кельи", здесь можно продержаться столько, на сколько хватит патронов. Лучшего опорного пункта даже трудно себе представить.
Уверенность капитана в правильном выборе базы еще больше окрепла, когда, протиснувшись в проход между "кельей" и невысокой позеленевшей скалой, он оказался на маленьком – двоим не разойтись – карнизе, заканчивавшемся крутым, почти отвесным склоном, тоже поросшим в верхней части своей кустарником. Эта поросль скрывала карниз от глаз тех, кто мог оказаться у подножия стены (хотя подойти к подножию было непросто, ибо там, внизу, тоже виднелись остроконечные скалы, окаймлявшие каньон реки), и в то же время как бы подстраховывала каждого, кто решится пройти по нему.
Дойдя по карнизу до того места, где склон был менее крут – и по нему даже можно было спуститься на нижнюю террасу, – Андрей вдруг наткнулся на еще одну пещеру. Он обнаружил ее по тонкой, едва видимой в вечерних сумерках струйке дыма, вырывавшейся, как могло показаться, из расщелины. Это открытие было настолько неожиданным, что Беркут отпрянул за выступ и на какое-то время замер там, прислушиваясь, не раздадутся ли голоса.
Нет, ему не померещилось: действительно дым. Значит, где-то там, между камнями, должен быть вход в пещеру. Но кто ее обитатели? Все бойцы группы – в землянке или в "офицерской келье". Кроме них, на плато никто не появлялся. Разве что оставшийся здесь с довоенной поры монах-одиночка?! Бред. Как бы он выжил в этой пустоши? Да и парашютисты должны были заметить его.
Выхватив пистолет, капитан еще несколько минут выждал, но, не обнаружив никакого движения, никаких голосов, осторожно, прижимаясь спиной к стене, начал пробираться к выступающей, похожей на полуразрушенную крепостную башенку, скале, из-за которой и зарождалась эта струйка. Уже у камня он обратил внимание на странную, напоминающую миниатюрный кратер погасшего вулкана, вмятину и нависшую над ней огромную каменную плиту. А еще заметил, что находящийся рядом с вмятиной валун лежит на ребре. Используя такое положение, даже один сильный человек спокойно мог бы сдвинуть его и перегородить тропу.
– Эй, в келье! – негромко позвал он, прячась за выступ скалы, за которым чернел закопченный множеством костров, неширокий, готически заостренный кверху вход в пещеру. Беглого взгляда на него было достаточно, чтобы убедиться: подравняла его и подогнала "под готику" не природа, а топор камнетеса. – Вы слышите меня?! Оружие оставлять! Выходить по одному!
– А ты войди сюда! Можешь даже с оружием, – раздался в ответ хриплый архиерейский бас. – Сначала выброшу твое оружие, потом тебя. Никто и следов не сыщет.
"Во даёт! Совсем страх потерял, – улыбнулся про себя капитан. Еще не видя того, кто ему отвечал, не имея о нем ни малейшего представления, Андрей уже зауважал его. Храбрость и мужество Беркут ценил в любых, даже самых невероятных и опасных для него самого проявлениях. – Хилый монах так отвечать не станет".
– Я не понял: ты приглашаешь меня войти?! Или так и будешь сидеть у костра в одиночестве?!
– На кой черт ты мне нужен?! Я тебя не звал. Но если очень заинтересовался и не забоишься, – войди.
– Это другой разговор. А то мог бы обидеться и уйти. – Беркут оглянулся. Нет, никто из бойцов на тропе не появился. Да и вряд ли кто-нибудь из них заметил, куда он побрел.
Капитан уже вышел из-за выступа, когда в проходе вдруг появился рослый широкоплечий мужчина в выцветшем, но еще довольно исправном красноармейском обмундировании и в растоптанных румынских ботинках. Гимнастерка его была распахнута, и на груди серебрилось массивное распятие. На широком офицерском ремне висели две оттопыренные кобуры с пис-толетами.
Незнакомец стоял, заградив своим огромным туловищем весь проход, положив руки на расстегнутые кобуры. Удлиненное, усеянное мелкими ранними морщинами лицо его было на удивление гладко выбрито, в то время как на голове возвышалась невероятно взлохмаченная копна черных как смоль волос. По виду этого человека трудно было определить, какой он национальности, в какой армии служит, или по крайней мере служил; чем занимался. К тому же вместо запаха водки или самогона от него исходил довольно приятный дух одеколона, которым он пользовался после бритья.
Несколько минут они, не скрывая любопытства, рассматривали друг друга с таким интересом, словно принадлежали к разным цивилизациям. Андрей и сам был богатырского телосложения, но, стоя рядом с этим человеком, почти физически ощущал силу его мышц, мощь всего тела.
– И что, вошел бы, не побоялся? – вызывающе мрачно спросил его этот Робинзон Лазорковой пустоши.
Беркут молча, с силой отстранил его и, чуть наклонившись, чтобы не зацепить головой ребристый свод, вошел внутрь пещеры, в которой, в хитром закутке, чтобы дым выходил не через вход, а через специальную щель-прорубь, чадил небольшой костер. Бегло осмотрев эту пещеру, капитан сразу же перешел в другую, более просторную, и с удивлением заметил еще один вход, только значительно меньший по размерам. Отшельник сам отвернул полог, которым он был завешан, и пещера сразу же тускло осветилась заревом вновь появившегося на горизонте заходящего солнца.
"А вот и покои монаха-отшельника!".
В пещере стоял низенький лежак, несколько пристроенных на камнях досок заменяли стол, а на стенке висели два немецких автомата, охотничье ружье с полным патронташем и бинокль. Кроме того, заглянув в полуразвалившийся ящик, капитан обнаружил там пять или шесть немецких гранат с длинными деревянными ручками.
– Я вижу, вы не очень-то полагаетесь на молитвы. Больше доверяете оружию.
– Мундир на тебе эсэсовский – это понятно, – хрипло ответил Отшельник (Громов решил так и называть его). – А вот кто ты на самом деле? Не Беркут ли? Капитан, или что-то в этом роде?
– Беркут. Точно. Откуда сведения, особенно о моем новом звании?
– Секрет имеется, – хрипло хохотнул Отшельник, садясь на лежак.
– А конкретнее?
– По челу гадаю, – не сдавался Отшельник.
– Ну-ну, гадай, гадай, монах-отшельник.
– Садись. Коль впустил тебя в пещеру, значит, бояться уже нечего. Хотел бы сбросить, сбросил бы у входа. Твоим парашютистам и в голову не пришло бы, что погиб от чьих-то рук. Сорвался – и все тут.
– Живешь скрытно. Парашютистам на глаза не показываешься, однако разговоры их подслушиваешь. Странно, Отшельник, странно…
– Пристыди меня, пристыди.
– Парашютисты обитают здесь вторую неделю. Однако о тебе не говорили ни слова. Почему? До сих пор не заметили присутствия постороннего человека? Это уже опасно.
– Посторонние они здесь. Немцев тоже они накличут. Вывел бы ты их отсюда, капитан. Встречать я тебя не встречал, но слышать приходилось. До сих пор ты партизанил в лесах, в пустошь нога твоя не ступала. А я к ней привык. Летовать здесь было неплохо.
– Прогоняешь? – холодно улыбнулся Беркут. – Негостеприимный ты человек. Ну да Бог тебя простит. "Летовал", говоришь, здесь. Но ведь зимовать вроде бы не собираешься?
– До морозов – здесь, в морозы – у добрых людей. Ранней весной, если доживу, снова сюда.
– Просто для того, чтобы отсидеться? В глуши, в одиночку?
– А мне отряд ни к чему.
– Божественно. Только что-то я о таком партизане-одиночке, храбром мстителе, в этих краях не слышал. Или, может, партизанишь как-то так, слишком скрытно? – язвительно уточнил капитан.
– Скрытно, Беркут, скрытно. Плевать я хотел на вашу партизанщину. Желаете мараться в этой вселенской бойне, – ваше личное дело. Я, чтоб ты знал, сохраняю нейтралитет.
– Не понял? – строго переспросил Беркут. – Объясни-ка мне, темному армейскому офицеру, что значит "нейтралитет" и как ты собираешься придерживаться его, сидя здесь, на скале, посреди оккупированной земли, нашпигованной немцами, румынами, полицаями и прочими союзниками-пособниками?
– А так вот и собираюсь: молча, в терпении и молитвах.
– Неясно выражаешься, рядовой. Форму красноармейскую ты пока что не снял. Капитуляции тоже не было.