Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Не знаю, как там с кладами и тайнами, но старания их могут пригодиться. Нет-нет, это лишь в крайнем случае, – успокоил он Отшельника. – В самом крайнем. – А уже ступив на Монашью тропу, вдруг сказал с иронией: – Так, говоришь, немцы до сих пор используют твою виселицу для устрашения пленных и населения? Значит, действительно постарался, а, висельничных дел мастер?!
18
"Враг?! Часовой: Привидение? Какое, к чертям собачьим, может быть привидение?!" – лихорадило мозг Андрея. Дверь комнатушки чабанского домика, в которой он спал, распахнута, и в ней, освещенная лунным светом, косматая тень человека в островерхом балахоне, очень похожая на ночное отражение вершины Черного Монаха.
Тень была молчаливой и неподвижной, и Беркут, тоже стараясь не выдавать себя лишним движением, лежа на боку, осторожно нащупывал и никак не мог найти положенный под подушку пистолет. Так и не поняв, куда он запропастился, Андрей вдруг вспомнил о пистолете в кобуре, которую здесь, на пустоши, никогда ночью не отстегивал и, мгновенно выхватив из нее "вальтер", перекатился под противоположную, затененную стенку.
– Капитан, слышь, капитан? – ожила наконец тень.
– Отшельник? Ты?!
– Я.
– Черт бы тебя побрал! Еще секунда, и я бы изрешетил тебя. Сбрось с головы этот идиотский балахон!
– Да это я мешок на голову набросил, шел дождь…
– Какой дождь? Луна вон.
– Был небольшой дождик, был… – покаянно молвил Отшельник, заходя вглубь комнатки и присаживаясь у ног капитана. – Понимаешь, Беркут, виселица эта, сатанинская, о которой мы с тобой говорили…
– Помню, помню… Ну и что?.. – торопил его Беркут, чувствуя, что потерял всякий интерес к этому ночному визитеру и снова засыпает.
Вчера они совершили дальний рейд на железнодорожный разъезд. Основательно обстреляли проходивший воинский эшелон, потом выдержали стычку с подоспевшей охраной дороги, а в конце концов все же взорвали часть полотна и домик дежурного, сожгли шлагбаум, повалили два телеграфных столба и, снова сдерживая наседавших немцев и полицаев, отошли в лес. Этот двадцатикилометровый переход так измотал бойцов, что ни один, похоже, не слышал их разговора, хотя большинство из них спали за тоненькой дощатой перегородкой.
– Так ведь стоит она. Вчера подходил к Сауличам, с вершины горы видел.
– Стоит, конечно, раз ты, мастер на все руки, поставил ее. Куда ж ей деться?
– Так ведь каждую ночь или я кого-то вешаю на ней, или меня самого…
– Тебя – более справедливо, – грубо отшутился капитан, поддаваясь наплыву какого-то сонного легкомыслия. Обычно с Отшельником он говорил серьезно и уважительно. Даже в тех случаях, когда тот раздражал его своей религиозной смиренностью и нежеланием идти в бой вместе с отрядом.
– Так ведь каждую ночь… – прошептал Отшельник голосом измученного, отчаявшегося человека, и только сейчас Беркут понял, что он пришел сюда не ради душеспасительного ночного разговора. – Понимаешь, закрою глаза – и вижу прямо перед собой все три петли. Открою – тело болтается. Словно наяву.
– Будь моя воля, я бы тебя, Отшельник, откомандировал из войны куда-нибудь в глухой тыл или вообще комиссовал, как слишком впечатлительного, – покряхтел Беркут, поднимаясь со своей лежанки. – Но это невозможно. К тому же слишком много развелось вас на этой войне, впечатлительных. Только впечатлительность эта почему-то вызывает у вас не потребность сражаться, а желание тихо и непорочно отсидеться. Не знаешь, почему вас оказалось так много?
– Но ведь стоит она, виселица, – словно не слышал его Отшельник. – А покуда стоит виселица, будут и висельники. Как же так: стольких на ней перевешали на устрашение всего лагеря, всей округи, а она стоит себе?! Стоит и стоит…
– Вот пошел бы и повалил ее! – Какой уж тут сон? Беркут помассировал лицо, размял плечи и, набросив шинель, вышел за порог.
Да, действительно, минут тридцать назад шел дождь. Сыро и холодно. Влажная земля уже покрывается серебрящейся изморозью. Мимо сонного месяца, словно мимо задремавшего пастуха, медленно двигалась целая отара мелких черных тучек, сливаясь где-то на горизонте в большое крабообразное, с антрацитовым отливом, облако.
– Так что ж мне делать, Беркут?
– В смысле?
– Ну, с виселицей этой? – терпеливо, покорно напоминает Отшельник.
– Раз петля и во сне натирает тебе шею, пойди и сруби виселицу. Или сожги. А еще лучше – сначала повесь на ней барона фон Штубера, а затем уже сожги.
– Охрана там всенощная, не смогу я один.
– Да что ты говоришь?! – ехидно молвил Беркут. – Значит, опять-таки надо браться за оружие и сражаться?! Но тебе, богомольному, это не по нутру. Ты, конечно, решил, что она рухнет под тяжестью твоих молитв и проклятий? Но, как видишь, никакие громы-молнии Господь Бог посылать на нее не торопится почему-то…
– Свечой в рану тыкаешь, Беркут, – вышел вслед за ним из домика Отшельник. – Я же к тебе пришел, как на исповедь у виселицы. Там часовой. Всю ночь. Пойди, подступись.
– Что ты басишь, как протоиерей? Людей разбудишь. Кстати, где наш часовой?
– Здесь я, товарищ капитан, – отозвался кто-то из-за валуна. – Красноармеец Корбач. Этот человек попросил…
– Понятно. Он кого угодно упросит. Так вот, врешь ты, дезертир Гордаш, что пришел с исповедью. Не исповедаться ты будешь, а станешь просить, чтобы мы уничтожили виселицу. Чтобы мы, рискуя головой, уничтожили ее, а ты мог спокойно спать в своей пещере до тех пор, пока тебя снова не схватят и не "попросят" возвести еще одну. Специально для Беркута. Вот тогда ты, мастеровая душа твоя, действительно постараешься. Успеть бы налюбоваться твоей работой.
– Жестокий ты, капитан.
– Разный я, красноармеец Гордаш, разный. И сердобольный, и жестокий. В зависимости от обстоятельств. От обстоятельств, понимаешь? Корбач, поднимай людей. Здесь остаются Анна, радист и четверо новеньких. Все остальные – вниз, к машине. Быстро!
– Что за блажь?! – проворчал кто-то уже проснувшийся однако объяснять ему что-либо или оправдываться Беркут не собирался: приказ отдан, и его следует выполнять.
Капитан посмотрел на часы. Десять минут первого. Значит, в час они выедут. К двум подъедут к селу. К рассвету нужно вернуться. Времени в обрез.
– Корбач, передай всем: форма – вермахтовская, каски. Из оружия: два пулемета, гранаты и побольше патронов.
Он пошел к роднику и, пока бойцы готовились к операции, снял китель, обмылся по пояс, наслаждаясь ощущением пронизывающего, постепенно охватывающего все тело, холода. Это "омовение" уже воспринималось в отряде как ритуальный обряд командира перед сложной операцией, по поводу которого придумано добрый десяток шуток-подковырок и всевозможных предположений.
Но лишь Крамарчук знал, что в минуты "ритуального омовения", происходившего в любое время года, при любой погоде, Беркут очень сосредоточенно обдумывает план действий. Капитан как-то признался, что в эти минуты вся операция как бы является ему в образах и действиях. Иногда он даже предчувствовал, предугадывал: удастся она или нет.
Да, Крамарчук знал об этом, потому что ритуал появился еще в сорок первом, когда они закладывали свой первый лесной лагерь, только-только начиная создавать ту, первую, "группу Беркута".
– Куда в этот раз, комендант? – возник он возле капитана, как только тот начал растираться полотенцем.
Добровольно взяв на себя обязанности ординарца, сержант уже принес и положил на плоский валун автомат, подсумок с четырьмя рожками, нож и запасной пистолет командира. Когда Беркут выезжал на операцию в офицерской форме, автомат, запасные магазины и гранаты всегда находились теперь у Крамарчука.
– Помнишь, я рассказывал о виселице, сооруженной Отшельником?
– Так и знал, что Отшельник уговорит тебя. Потому что начал с меня. Только я тебя тоже кое о чем хотел попросить… – Беркут на минутку прервал растирание и удивленно посмотрел на Крамарчука. – Давай рванем наш дот.
– Что значит: "рванем"? – возразил капитан, одеваясь. Глядя на его подставленное холодному ветру оголенное тело, Крамарчук внутренне вздрагивал.
– Обыденно. Толовыми шашками, приложив к ним пару снарядов.
– Но зачем? Теперь это могила нашего гарнизона.
– Да не сам дот, конечно, – для него понадобятся, как минимум пять тонн динамита, – а все то, что намуровали фрицы. Назло им. А на стене – самыми большими буквами, самой яркой краской: "Гарнизон "Беркута" продолжает сражаться". Чтобы, узнав об этом, твой оберфюрер, или как его там, Штубер и в могиле завопил от ярости.
– Не станем мы взрывать, сержант. Это сделают без нас, уже после освобождения Украины. Пусть те, кто придет сюда вместе с фронтом и кто представления не имеет сейчас о том, как мы, оставленные войсками, сражались в этих дотах, увидят: вот так все это было на самом деле! Вот чем закончилась оборона "Беркута".
Сержант что-то проворчал про себя, потер пальцами заросший подбородок и вновь проворчал:
– Похоже, что и в этом ты прав, – с трудом согласился он, немного поколебавшись. – Они должны увидеть это своими глазами. Только за ребят обидно. Меня все время преследует такое ощущение, будто мы бросили их там на произвол судьбы. Бросили, а сами драпанули. Иногда мне даже не верится, что все они погибли тогда. Вдруг все еще…
– Брось! – резко оборвал его Беркут.
– Понимаю. И все же… Мы должны были остаться вместе с ними. Если уж по справедливости.
– Если по справедливости, – отрубил капитан уже на ходу, – то не мы с ними, а они с нами должны быть сейчас. Вот только не у кого потребовать этой самой справедливости.