Крот грелся, оживал, и всё становилось на место.
Нужно было идти работать, и так сколько времени потеряли. Я прошёл и задел Каторгу плечом. Я это сделал без умысла. Он посмотрел на меня и сказал, ухмыляясь:
- Ходи вежливо, жлобяра. А то тебе выйдет боком. Я накопляю на тебя матерьял.
Я не стал ему отвечать. Я пошёл к своему пню, стал с ним возиться и ждать Лёшку.
11
А ночью вдруг задул северный леденящий ветер, он сотрясал ветхий наш сарай, расшвыривал солому на крыше, и в открытые двери полетела сухая белая крупа. Мы проснулись полузамерзшие и сбились в кучу. Ветер пробирал до костей, было тоскливо, хоть вешайся, да иначе и быть не могло - на дворе стоял октябрь, проклятый октябрь сорок первого года, такой несчастливый для нашей земли.
- Теперь сарайной жизни конец, надышались вольным воздухом, - сказал Лёшка и вздохнул. - Чуть рассветлит - надо в деревню перебираться.
- Переведут организованно, - сказал Тележка. Он уже давно вырыл гальюны на всю нашу армию и теперь снова жил и работал с нами.
Но Лёшка, несмотря на свой незрелый возраст, был мужичок себе на уме. Предприимчивость так и кипела в нём.
- На Бога надейся, - сказал Лёшка с мудрой улыбкой.
Деревня Щёткино лежала немножко левее нашего фронта работ, километрах в полутора. Мы жили в её гумнах, совсем неподалеку от крайних домов, не встречаясь с её обитателями, занятые только своей работой, не имея никакой возможности выбиться из жестокого её ритма. Мы уходили затемно и приходили в темноте. Полевая наша кухня окопалась в лесочке, там мы и ели. Деревня нам была не нужна, мы были сами по себе, они - сами по себе. Знали только, что стоит Щёткино на двух берегах расширявшейся в деревенской своей части речки, что большая часть деревни стоит на той стороне, ближе к нашей трассе, и там же помещается наш штаб, и что есть ещё малая часть Щёткина, как бы затыльная, заречная его часть.
В сарае становилось всё холодней, но небо начало светлеть, и было уже видно, как серые недобрые тучи всползали на небо. Мы все стояли у сарайных дверей и смотрели в поле.
- Сходим постучимся, - сказал Лёшка. - Чем зябнуть, всё лучше.
Он двинулся к двери. Я пошёл за ним.
- А ты посиди, - сказал Лёшка, не оглядываясь, - чего тебе-то. Я всё сделаю.
- Я с тобой, - сказал я.
Мы пошли по узкой невидной тропке, по застывшей, сцепленной крепким заморозком земле. Было ещё темновато, и, хотя брезжило утро, казалось, что это сумерки и скоро настанет вечер. Деревня была голая и грязная, как немытая ладонь, вся какая-то пустая. Безрадостно было идти по её неприветным улицам.
Дома были какие-то полуслепые, и по Лёшкиной походке я видел, что ему неохота идти и проситься на ночлег ни в один из этих домов.
- Пойдём туда, за речку, через мост, - сказал он.
Мы спустились и пошли через мостик, ветхий, пугливо вздрагивающий под нашими шагами, потом поднялись в гору. Здесь у домов не было даже палисадников, ограды дворов сплетены чёрт знает из чего - из веток, из пиалок с надетыми на них ржавыми банками, из обрезков старой кровли, разноцветных тесинок, хвороста и прочего барахла.
- Бедность, - сказал Лёшка пригорюнившимся голосом. - Бедность, куда там. Толканёмся сюда?
Я кивнул. Дом был серый, старый, с похилившейся набок крышей, похожий на больного человека, которому уже трудно держать голову прямо. В окнах мелькал слабый огонек; видно, хозяйка встала спозаранку и теперь растапливала печь.
Лёшка взошёл на крылечко и постучал. Дверь открылась.
Лёшка сказал:
- Баушк, мы хочем у тебя ночевать.
Она сказала:
- А вас сколько?
Лёшка сказал:
- Ну, пятеро! Не замерзать же в сарае!
- Вы московские, что ль, ополченцы?
- Ну да.
- Прямо не знаю. Не знаю и не знаю. Изба-то махонькая, кроватев нету.
- Мы на полу, что вы, баушк.
- Было бы тепло, - сказал я.
- Топить-то мы топим…
- И мы когда дров притащим, - сказал я.
- Мы каждый день будем таскать, - сказал Лёшка. - Ведь мы из лесу ходим. Насчёт дров не сомневайтесь, баушк.
- Прямо и не знаю. Тесно уж очень. А люди, видать, хорошие.
- Мы очень хорошие, - сказал Лёшка. - Мы платить будем вам, баушк, у нас деньги есть.
- Деньги - это не надо, - сказала она. - Стесняюсь я, плохо вам будет у нас. Ведь нас трое. Да вас вон сколько - пять душ!
- В тесноте да не в обиде. Верно, баушк?
- Это-то верно, - сказала она, и мне послышалась какая-то невысказанная обида в её голосе.
А Лёшка пошёл с козыря:
- Мы вашей внучке сахарку будем давать, баушк.
- А когда придёте-то? - сказала она. - Я полы вымою. А так у меня мальчик, Васька, есть, ему если только сахарку, а внучек нет никаких…
- Мы вечерком придём, - сказал Лёшка. - Вы только нам соломки натаскайте. Как стемнеет, мы придём.
- Ну, я буду в ожидании, - сказала старуха и протянула Лёшке руку, - ребята вы больно участливые.
- До свиданья, - сказал я.
- Спасибо, баушк, - заключил Лёшка.
- Да не зови ты меня баушкой, - вдруг встрепенулась старуха. - Какая я баушка, я хозяйка, а не баушка. Это я неприбранная, утрешняя, вот тебе и мнится всё баушка. Я ещё хоть куда!
Она улыбнулась тихо и несмело.
- Вы зовите меня тёткой Груней, - сказала она, вдруг повеселев. - Ну, а вас как?
Мы назвались ей поочерёдно, и она сказала:
- Очень приятно…
Ещё раз простившись, мы ушли. Несколько минут мы шли молча, а когда сбежали к мостику, протопали по нему на штабную сторону и пошли потише, я сказал:
- До свиданья, баушк. Спасибо, баушк. Уж вы как-нибудь, баушк! Верно, баушк! Мы, баушк, да вы, баушк.
Лёшка схватился руками за живот, остановившись у края дороги, согнулся в три погибели.
- Сдохну! - закричал он. - Сейчас лопну! Ой, перестань!
- Что с вами, баушк? - сказал я.
- Замолчи! - орал Лёшка. - Умру! Я, говорит, ещё хоть куда!
- Я вас не понимаю, баушк.
- Перестань! - застонал Лёшка. - Ведь я подольститься хотел, повежливей чтоб выходило, понял, нет?
- Понял, баушк.
- Ой! - И Лёшка снова схватился за живот.
Наконец, отдышавшись, мы пошли с ним дальше.
- Устроились всё же, - сказал Лёшка. - Теперь в тепле будем, а это, брат, великая вещь. Возьмём Серёжку, Степан Михалыча и Тележку, напишем на доме: второе отделение второго взвода, - и ура.
Я сказал:
- Надо бы Геворкяна к нам и ещё казаха.
- Ага, - сказал Лёшка, - обязательно. И Фролова бы хорошо, и хворого этого, как его, забыл фамилию…
- Киселёв, - сказал я.
- Во-во. Его, - сказал Лёшка. - И еврея этого, что баб любит, хороший мужик, и пожарника, конечно, Хомяка.
- Давай, давай, - сказал я, - будем жить в одном доме тыща человек.
- А хорошо бы, - засмеялся Лёшка. - Я согласен. Гляди-ка!
Он показал пальцем в проулок. Там стояла замурзанная деревенская лошадка ростом с небольшого ослика, а за ней, на земле, лежала телега, гружёная брёвнами. Телега лежала на боку, и, видно, брёвна были увязаны ладно, по-хозяйски, потому что они не рассыпались, а только съехали набок и своею тяжестью перевернули телегу. Простоволосая девчонка в клочковатом полушубке пыталась поставить телегу на колёса. Она кричала на лошадь свирепым мужичьим голосом:
- P-разом! Давай! Ну, господа бога, давай же!