- Я здесь слышу гораздо больше разговоров, чем вам доносят, господин подполковник. Военнопленные - наши враги, и они вольны говорить все, что им вздумается, за это они и отбывают наказание.
- За вольные разговоры необходимо каждого расстреливать! - вскипел Кувахара.
- Нам тогда бы пришлось перестрелять всех, господин подполковник, - хладнокровно сказал Тиба. - Мы и так постреляли больше, чем следовало. Из-за этого и оказались вынуждены затянуть работы. Осторожнее, господин командующий, здесь дренажная канава, ее еще не совсем заделали, - Он помог генералу перешагнуть через канаву и продолжал: - Что же касается десятника Ли Фан-гу, господин подполковник, то, несмотря на все его прокоммунистические разговоры, о которых вы, по-видимому, знаете, это один из самых добросовестных исполнителей моих поручений. А для нас это главное.
Впереди, справа, показалось мрачное углубление в толще стены. Тиба остановился возле и пояснил:
- Это та самая "лисья нора", господин командующий, которую вы хотели осмотреть. Но она очень узка и с низким потолком - в ней едва можно разминуться двоим. Она ведет к одной из амбразур.
- Там тоже работают военнопленные? - спросил генерал.
- Нет, она уже полностью закончена. Там находятся два солдата. Они охраняют амбразуру, чтобы никто не мог ускользнуть через нее.
Оставив охрану в галерее, генерал со свитой стал протискиваться по "лисьей норе". После нескольких поворотов они увидели забрезживший впереди дневной свет. Еще поворот - и все очутились в просторном каменном гроте. Через широкую амбразуру открывался вид на необозримый синий простор Тихого океана. Грот был довольно высокий, с несколькими нишами в стенах для ящиков с боеприпасами. Солдаты, сидевшие на карнизе амбразуры, вскочили по команде "смирно".
- Здесь можно разместить три пушки, - объяснил Тиба, - одну действующую и две запасные. Запасные расчеты должны находиться в галерее. Вот здесь начинается тоннель, - показал он на деревянный щит в стене. - Через него сверху будут закатываться сюда пушки. Боеприпасы будут подаваться по норе из галереи.
- Отлично! - похвалил генерал. - Каков сектор обстрела?
- Сто два градуса.
- Сколько еще пушек из других амбразур простреливают этот сектор?
- Из амбразур - четыре, кроме того, восемь пушек - из дотов.
- Отлично, господин инженер-капитан. Ну что ж, пойдемте дальше.
Побывав еще у одной амбразуры и внутри одного дота, свита очутилась в каземате главного управления - просторной помещении с бетонированными стенами, полом и потолкам. Здесь было человек десять худых и оборванных пленных. При свете аккумуляторной лампы они затирали цементным раствором мельчайшие трещины в стенах и потолке. По приказанию солдат охраны они сложили на пол инструмент и выстроились в ряд вдоль стены.
- Это самый нижний этаж, - объяснял инженер-капитан. - Вверху еще два этажа, а над ними замаскированный колпак дота с четырьмя амбразурами. Колпак находится позади второй линии наземных траншей.
В тот момент, когда инженер Тиба, увлекшись, давал объяснения командующему, от стены, где стояли военнопленные, отошел маленький старичок с лицом, похожим на испеченное яблоко. Он откозырял офицерам и на ломаном японском языке спросил:
- Господин генерал, что будет с нами, когда закончатся работы?
- Вы будете отправлены в Китай, - пренебрежительно ответил командующий. - А почему вы спрашиваете об этом?
- У нас говорят, что нас всех скоро будут расстреливать, - простодушно сказал старичок. - Это, значит, неправда?
- Кто сказал вам об этом? - вкрадчиво спросил подполковник Кувахара.
- Все военнопленные говорят.
- Это провокация! - оборвал старика Кувахара.
- Спасибо за разъяснение, - старичок шагнул назад к стене.
Поднявшись на поверхность, генерал и подполковник Кувахара уселись в кузов вездехода, провожающие остались у входа в подземелье.
- Вы получите указания через три дня, - сказал генерал полковнику, начальнику строительства укрепрайона, и инженеру Тиба. - Я у вас буду здесь.
Вездеход тронулся.
- Сегодня же приступайте к подготовке операции "Нэмуро", - сказал генерал подполковнику Кувахара. - Через три дня ни одного пленного не должно остаться на острове.
- Слушаюсь, господин командующий. Какой вариант прикажете использовать?
- Потопление.
- Хай! [Хай - (японск.) - слушаюсь, есть. ]
ДВА РЫБОЛОВА
Во второй роте десантных самоходных барж давно говорили, что если бы рядовой Комадзава Этиро имел возможность сам распоряжаться своим временем, то наверное бы всю жизнь просидел с удочкой на берегу реки. С тех пор как рота, сформированная из старых резервистов в Осака, прибыла на Тисима-Ретто, [Тисима-Ретто - японское название Курильских остров] Комадзава не провел, кажется, ни одной свободной минуты в казарме. Пока стояли на самом северном острове - Сюмусю, где нет речек, он обычно рыбачил на берегу бухты: удил бычков, навагу и корюшку, а с тех пор как роту перебросили на остров Минами, Комадзава переключился только на пресноводную рыбу - форель. Его уловы почти каждое воскресенье разнообразили скудное меню друзей-солдат.
Вот и сегодня, в солнечное июльское утро, он неторопливо шагал знакомой тропинкой к речке, размахивая бамбуковой корзинкой и насвистывая веселую песенку. Была середина июля, стояли теплее погожие дни. Буйно шли в рост медвежья дудка, шеломайник, лопухи, гигантский дикий гречишник-кислица, молодые побеги которого в это время особенно нежны и вкусны. Над морем и горами ярко-голубым шатром опрокинулось небо, и воздух до того прозрачен, что ясно видны светло-сиреневые каменные заструги даже самых дальних хребтов и вулканов.
Солдатом Комадзава владело радостное чувство приволья. Сейчас ему казался обновленным весь остров с его цепями горных хребтов, с хаосом лесистых отрогов, на вершинах которых сереют осыпи, с исполинскими конусами вулканов, с глубокими узкими долинами и ущельями, с зарослями кривой березы, стройной маньчжурской ели, кряжистой лиственницы, похожего на камыш курильского бамбука.
Знакомая тропа вывела рыболова из поселка, в долину. Вот и речка. Прозрачная и веселая, она с шумом бежит из долины Туманов, но здесь, вблизи морского берега, как бы испугавшись моря, становится тихой и медленно, словно робея, течет среди дремучих зарослей разнолесья и высоких буйных трав. Вот и любимое место Комадзава - небольшая площадка над обрывчиком. Чуть выше по течению видна рыбалка другого страстного рыболова - военного переводчика, подпоручика Хаттори. Почему-то его сегодня нет, хотя он уже должен бы удить: ведь сегодня воскресенье, а в такие дни он обычно раньше Комадзава приходит на речку. Неужели он не придет сегодня? Комадзава любил поговорить с этим умным человеком.
Удобно примостившись, рыболов неторопливо привязывает корзину на длинный шпагат и опускает ее в воду, превратив в садок, потом так же неторопливо, как это умеют делать бывалые удильщики, разматывает леску. В баночке заготовлена нажива - мякоть ракушки-гребешка, изрезанная на мелкие кусочки. Он выбирает самый крупный кусочек и бережно, аккуратно насаживает на крючок.
Но едва он забросил леску, как позади послышались шаги. Это, конечно, подпоручик Хаттори. Поздоровались.
Большое квадратное лицо Комадзава с лукаво сощуренными глазами широко растягивается в добродушной улыбке. Кряжистый и короткий, словно коряга, он поворачивается всем своим корпусом, провожая взглядом соседа-удильщика, пока тот не усаживается на своем излюбленном месте.
- Как ловится?
- О, только что закинул! Как ваше здоровье, господин подпоручик?
- Спасибо, Комадзава-сан, здоровье хорошее. Хаттори так же неторопливо, как перед этим Комадзава, усаживается на свое место. Давно уже повелось так, что два рыболова - рядовой Комадзава и подпоручик Хаттори - многие часы проводят вместе на берегу. Впервые они встретились здесь в прошлом году. Вскоре после того, как роту десантных барж перебросили сюда с острова Сюмусю. Сначала Комадзава держался замкнуто перед подпоручиком, как и всякий японский солдат перед офицером, но мало-помалу они сблизились, и разговоры их делались все более откровенными.
Подпоручик Хаттори не был военным человеком - это можно было определить сразу же по его внешности: он не отличался военной выправкой. Офицеры штаба и особенно подполковник Кувахара, у которого Хаттори работал переводчиком, относились к нему высокомерно и насмешливо. За глаза Кувахара называл его "ученым, пахнущим дураком". В этой чуждой среде жестоких и непонятных ему людей Хаттори чувствовал себя подавленным. Но свою работу он выполнял исправно, и к нему не придирались.
В глубине души Хаттори Динзабуро презирал и военную службу и офицеров. Окончив десять лет назад Токийский университет по отделению русского языка, он затем был оставлен здесь же на преподавательской работе и изучил английский, китайский, французский и немецкий языки. И хотя он считался в университете одним из лучших лингвистов и способным молодым ученым, от него постарались избавиться - ему никак не прививался милитаристский дух, которым старались пронизать лингвистику хозяева университета.
В конце концов он был мобилизован в армию и получил назначение на Тисима-Ретто, на должность военного переводчика гарнизона острова Минами. Он был здесь, в сущности, простым писарем у подполковника Кувахара, так как жандарм и разведчик, вышколенный в Квантунской армии, сам хорошо владел китайским языком, как, между прочим, и русским.