Настя робко подошла, поздоровалась. Это была совсем еще молодая женщина с белокурыми жиденькими волосами, аккуратно заправленными под платок. Лицо у Насти не старое. Мелких морщин почти нет, зато крупные залегли глубоко: поперек лба две, две - на переносье и две у рта - скорбные, старушечьи.
Стояла, смотрела в пол, мяла пальцами старую, застиранную косынку.
- Куды ж нам теперь? Дети у меня…
Лидия Федоровна спохватилась, взяла ее за руку.
- Что вы, что вы! Конечно, поместимся! Да и нам помощница нужна. Одним санитарам не справиться.
Старуха не слышала разговора. Подошла, затрясла в воздухе длинным узловатым пальцем:
- Говорили: уходи подобру-поздорову - не слушала! Тогда лето было. И в овине жить можно!
Воронцова обняла беженку, увела за печку.
- Здесь и живете?
- Здесь и живем. Младшие на печке. Когда свободно. Я - на лавке, Миша - на полу. Да вы садитесь, а то, право, неудобно как-то… Может, уж нам уйти?
- Живите. А правда, что вы Грошевым родственники?
- Дальние.
Поздно вечером пришла румяная веселая Варвара. Обломком гребня долго расчесывала густые сбившиеся волосы.
- Сегодня опять вчерашний лейтенант приставал с глупостями. - Отодвинула в сторону зеркальце, разглядывала себя со спины. - И чего надо - не пойму!
Старуха загремела чем-то в своем углу, с сердцем отбросила в сторону попавшийся под руку ухват.
- Сама виновата! Не пяль глаза на каждого, бесстыдница! Есть один, и остепенись! Какого тебе еще надо?!
- Я? Пялю? - изумленно пропела Варвара. - Очень надо! Вы, маманя, не треплитесь, коли не знаете! - и пошла к себе за занавеску.
Глаза ее при этом блестели как-то по-особому, и даже на вошедшего в эту минуту Галкина посмотрела доброжелательно. Все-таки мужчина…
Воронцова ее не осуждала. Варвара была из тех молодаек, которые, еще не пожив, уже успевали овдоветь. Им, познавшим мужскую ласку, было труднее даже, чем тем, кто ее так и не успел узнать. Не удивительно, что такие, как Варвара, улучив момент, нет-нет да и прошмыгнут в батальон. Посидят, поворкуют под кустиком, пока старшина или комбат не прогонит… Не до хорошего! Посидеть бы просто, прижаться щекой к жесткому сукну шинели - и то большое счастье! Трудно любить на войне, но еще труднее быть любимой.
Понимая, что не заснет, Воронцова встала с топчана, накинула шинель и вышла на улицу. Ноябрьская ночь бросилась в лицо усталым холодным ветром.
2
Старшему Савушкину, Мише, лет десять. Держится он солидно, говорит неторопливо и мало. По всему видать: подражает мужчинам.
Без него Савушкины за стол не садятся. После обеда Настя обычно устраивается в уголке, что-нибудь перешивает из старого либо штопает, а Миша принимается оделять младших подарками. Неторопливо и раздумчиво вынимает из карманов игрушки. Кому достанется стеклянная гильза, а кому и целый патрон. Не забывает и себя: раз принес запал от гранаты и уселся с намерением, как видно, разобрать его. Случайно оказавшийся в это время в избе Галкин увидел, отобрал. На глазах испуганной Насти показал, что это за штука и для чего служит…
- Горе мое! - сказала Настя. - Вроде и большой уже, а ума еще как у Петьки! Тот в войну играет и этот… Пошли с ним вчера за картошкой, нашли целый бурт. Только принялись набирать, а немец - вот он, рядышком! Стоит под деревом, на нас смотрит. Я - мешок в руки и бежать, а мой-то пострел лег в межи в немца из лопаты целит, ровно с пулемета. "Отходи, говорит, мама, я твой отход прикрою". Насилу увела! И смех, и грех, право! Спасибо, немец сознательный попался, не стрелял…
- Куда же вы за картошкой ходите? - спросила Воронцова. - На передовую?
- Куды ж больше-то? Здесь поближе все люди посбирали, а там на ничейной полосе ее в земле много остается. Иной раз целый бурт найти можно. Колхозный который… Чего ж ей пропадать? И картошка не гнилая, хорошая картошка.
- Убить могут.
- Ничего, теперь тихо. Мы ведь, когда стреляют-то, не ходим…
Картошку ели все вместе, окружив стол плотным кольцом. Солили экономно, просыпанную соль подбирали языком.
- А мясо в армии дают? - вдруг спросил Петька.
- Дают, - ответил Галкин, - иногда…
- Почему иногда? - спросила Фрося.
- Кончится война - каждый день давать будут.
- А бабка Ксения говорит, тебе и сейчас дают.
- Ксения говорит? Ну, раз говорит, значит, и вправду дают.
- А почему ты нам одни сухарики приносишь?
Галкин поперхнулся картофелиной, встал из-за стола, напился в сенях холодной воды и ушел к себе в роту.
Настя сказала укоризненно:
- Ну вот, ни за что обидели хорошего человека!
Ко всем, кто приходил в избу Грошевых, она относилась одинаково: по-матерински ласково и дружелюбно. Было в ней так много от жены, матери, сестры, что встретившийся с ней впервые через несколько минут начинал чувствовать себя как дома. Когда она, собрав вокруг себя ребятишек, начинала проникновенно и неторопливо: "В некотором царстве, в некотором государстве…", ее слушали все, кто находился в это время в комнате. И хотя большинство сказок было давным-давно знакомо, слушали с удовольствием. Тихий, ласковый голос успокаивал, отрывал от надоевших будней войны, протягивал незримые нити к бесконечно дорогому, далекому, оставшемуся за огненной чертой…
А вечером, позвав Мишу, она уходила с ним к переднему краю. Возвращались поздно, иногда под утро. Принесенную картошку ссыпали в выкопанную в огороде яму.
- Наберем полную, - говорила Настя, - на всю зиму нам с вами хватит.
Ее младшие, едва проснувшись, топали в огород смотреть и возвращались радостные.
- Во, сколь осталось!
Грошевы к затее Насти относились серьезно.
- Экую прорвищу запасает! - ворчала старуха. - Ровно век здесь жить собралась!
Когда Насти не было дома, подходили к мешку, брали в руки крупные клубни.
- Из Апатьевских буртов, - говорила уверенно бабка. - Там, слышно, немцев вчерась погнали…
- И не из Апатьевских, - возражала дочь. - Из-под Старкова картошка. Вон глина на ей. А в Апатьеве скрозь песок.
И каждый раз старуха начинала осторожно:
- Сходила бы ты с ней, посмотрела. Может, и не так страшно…
- Иди сама, коли жить надоело! - отвечала Варвара.
- Настенка-то ходит…
- Настенке все равно помирать. Придут немцы - первую повесят за мужа-комиссара, а мне еще пожить охота.
3
Настя погибла в один из дождливых дней в начале декабря. Маленькая, худенькая, словно подросток, лежала на той самой лавке, на которой спала раньше. Впервые Воронцова видела ее без платка. Белокурые жиденькие волосы откинуты назад, светлые глаза чуть приоткрыты и смотрят на мир серьезно и задумчиво. Одна нога в ботинке, другая - разутая, в одном чулке с прорванной пяткой.
Размазывая слезы по лицу, Миша говорил:
- Подошли мы к тому месту, где раньше брали, а там пусто. Кто-то до нас поспел. Маманька и говорит: "Ты посиди тут, а я пойду посмотрю другое место". И не пришла…
Солдаты, принесшие Настю, стояли тут же. Галкин часто и сипло кашлял, сморкался в рукав, вытирал глаза заскорузлыми пальцами. Другой, совсем еще молодой парнишка, хмурился, на людей смотрел исподлобья. Оба дымили махоркой и шумно вздыхали. Галкин несколько раз принимался рассказывать одно и то же. При этом он неловко шевелил правой рукой.
- Идем мы с Саватеевым за этой картошкой, будь она неладна, глядим, у бурта ровно кто-то сидит. Думали, немец. Залегли. Лежим, это, ждем. Стрелять - не стреляли. Потому как шум подымать нам никак нельзя. Немец зараз начнет бить из орудий либо из минометов. Ждем мы, и вдруг чудится мне, будто человек стонет… Этак тоненько, вроде бы как пугливо. Саватеев было пополз, а я его придержал. Говорю, можа, это немец приманывает. Он это любит - приманывать! Сколь наших ребят зазря погибло через это. Застонет в кустах, ну, известно, у кого сердце выдержит? Пойдут на стон, а он с автоматом… Словом, не пустил я его. Ан, выходит, зря. После-то и сам полез, а Настенка-то уж кровью истекла. Такое вот, стало быть, дело.
Покашляв, Галкин продолжал:
- Взяла, видать, первую картошку, а в мешок положить не успела. Так с ней и сидит, к груди прижимает. Большая такая картошка, белая…
После смерти Насти жизнь в доме Грошевых как-то притаилась, замерла. Неожиданно все сразу почувствовали, что в доме не хватает кого-то очень хорошего и нужного.
Галкин с удивлением заметил, что ходит в аккуратно заштопанной гимнастерке, легкораненые, приходившие в санчасть на перевязку, признались, что они своими латанными гимнастерками обязаны беженке. Воронцова вспомнила, как долгими ночами сидели они вместе с Настей за печкой и беженка говорила ей своим ровным певучим голосом:
- Кончится война, приедешь к нам в Руссу, я тебя в городскую больницу устрою. Будешь работать и учиться, а потом, глядишь, и в институт поступишь, настоящим доктором станешь. А то фельдшером - ни то ни се… Так жизнь-то и наладится.
- Думаешь, скоро кончится? - спросила Воронцова.
- А как же?! Вот опомнятся наши маненько, поднакопят силушки и тронутся.
- Ох, не случилось бы, что немцы раньше в Москве будут.
Настя ответила уверенно:
- Не будет этого. Не отдадут им наши Москвы. Все до единого полягут, а не отдадут! Москва - это все равно что сердце наше. Вынь его из груди - и нет нас!
Маленькая ростом, она стала сейчас большой и сильной.
- Какая ты… - сказала Лидия Федоровна, откровенно любуясь ею. Настя покраснела, крепко зажмурила глаза.
- Эх, Лиданька, только б до победы дожить! Ничего бы не пожалела, только бы ее приблизить хоть на денечек!
Такой она и запомнилась Воронцовой.