- К западу. То есть к востоку, кажется. Забыл.
Он стоял, не сводя с меня глаз.
- Что она еще сказала?
- Сказала: "Мне теперь все равно не жить. Разделите промеж собой. И Ивана Ивановича не обидьте, и Васе на лечение уделите, сволочи, головорезы проклятые"…
Его глаза сделались круглыми.
- Ты что, спятил?
- Нет.
- Где ты видел Голубку в последний раз?
- В заначке над кухней.
По-видимому, это место было ему знакомо. Боксер задумался. Вот сейчас он скажет: "Мы уедем, потом вернемся, а ты пока стереги квартиру". Но он сказал совсем другое;
- Поедешь с нами. И не вздумай бегать. Пристрелю, как собаку.
В мои планы уходить отсюда совсем не входило. Письма были где-то здесь.
- Я никуда с вами не поезду!
Он неожиданно согласился:
- Как хочешь. Только что ты здесь будешь делать?
Момент развязки приближался со скоростью курьерского поезда.
- Искать письма, - ответил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза.
Но он не смутился:
- Какие письма?
- Мои письма, которые ты забирал на почте!
Он устало провел рукой по лицу.
- Ах вот что… Плюнь на них, Волчонок. Они не стоят того, чтобы мы с тобой ссорились. В самом деле, поедем с нами! Не бойся, я давно все простил…
- Мне нужны письма! Мои письма! Слышишь?
Он снова устало прикрыл глаза и погладил пальцем веки.
- Их нет у меня, Волчонок. Да они тебе и не нужны. Поедем!
- Отдай письма! - крикнул я.
На улице засигналила машина. Георгий Анисимович сказал, глядя в окно:
- Идиот! Зачем он сигналит? Впрочем, теперь все равно.
Он повернулся ко мне спиной и поднял с полу небольшой кожаный саквояж. Никогда еще я не видел Георгия Анисимовича таким старым. Плечи его больше не казались мощными, руки висели плетьми, и ему стоило больших усилий, чтобы поднять хотя бы одну из них. Борцовская шея морщинилась у самого воротника, ноги при ходьбе шаркали по полу. Он с трудом доплелся до знакомого мне буфета из красного дерева, открыл дверцу, достал бутылку коньяка, неторопливо налил в стакан и залпом выпил.
- Письма! - сказал я, теряя терпение.
Он покачал головой и вдруг добродушно, по-стариковски, погрозил мне пальцем:
- Не-е-е хорошо-о-о! Обманывать нехорошо-о-о… Матрена не могла сказать тебе, где золото, потому что она не знает! Нехорошо-о-о-о, Стась… Кстати, о знаменитом сыщике Шерлоке Холмсе я тоже читал, - он налил еще стакан и залпом выпил. - Но я тебе и это простил. Едем!
Постепенно спина его выпрямилась, на лице появился румянец, движения стали энергичнее…
- Письма! - сказал я. - В последний раз спрашиваю! Отдашь?
Он усмехнулся и вылил остатки коньяка в стакан. Эта усмешка решила все. Я выхватил браунинг:
- Считаю до трех: раз… два…
Он размахнулся и кинул в меня бутылкой. За моей спиной посыпались оконные стекла. Лицо Георгия Анисимовича пылало яростью.
- Щенок! На кого руку поднимаешь?! Думаешь, не знаю, кому служишь?! - он схватил со столика бронзовую статуэтку и запустил ею в меня.
- …три! - я дважды нажал спусковой крючок.
Георгий Анисимович рухнул на колени, потом опрокинулся на спину.
В ту же секунду в комнату вбежал шофер Коля. Я выстрелил и в него, но промахнулся. Дело в том, что из браунинга я стрелял впервые в жизни. Коля сделал огромный прыжок, сшиб меня с ног и вырвал из рук оружие. Но вместо того, чтобы убить меня, он нагнулся над Боксером и вдруг сказал:
- Что ты наделал, глупый мальчишка! Ах, что ты наделал!
Вбежавшим следом за ним Валерке и Шустрому он предложил поднять руки вверх, на что те немедленно согласились. Обыскивая их карманы, он то и дело бросал на меня уничтожающие взгляды и бормотал:
- Что ж ты наделал, парень! Ах, что ты наделал, глупая голова!
Потом появились два милиционера, козырнули "шоферу" Коле и увели Валерку и Шустрого. Потом в комнате стало тесно от людей. Вспыхивал магний, щелкали фотоаппараты, какой-то человек совал мне в руку пистолет и настойчиво твердил:
- Встань там, где стоял! Встань там, где стоял!
Потом мы спустились по лестнице и вышли на улицу.
Несколько милиционеров с трудом сдерживали натиск стонущей от нетерпения толпы. Давя друг друга, люди лезли вперед. Наиболее энергичные то и дело вылетали из этой толпы, словно пробки из бутылки, и со счастливыми физиономиями становились впереди всех.
Этот день, мой последний день на свободе, я запомнил особенно. Шофер Коля, которого здесь все звали "товарищ лейтенант", держал меня за руку и повторял то же самое, что и в комнате убитого:
- Что же ты наделал, глупый мальчика! Ах, что ты наделал!
Держал меня не потому, что боялся упустить (из спецмашины да еще на ходу не так-то просто выскочить), и даже не из-за того, что я перепутал все его планы по ликвидации банды, а потому, что, как он выразился, "давно хотел вывести из игры" меня и теперь страшно жалел, что все так получилось. И что меня - с этим теперь уж ничего не поделаешь - будут судить за особо тяжкое преступление.
Я решил, что судьба посылает мне еще одного "добренького", но ошибся. Прощаясь, он вдруг протянул мне руку.
- Не горюй, Карцев! В общем-то, ты отличный парень. Все что смогу, я для тебя сделаю, - и ушел, провожаемый изумленными взглядами конвоиров.
Нет, он вовсе не был тем, кого я называл "добренькими". В моем следственном деле он сыграл немаловажную роль. К сожалению, мне не пришлось поблагодарить этого замечательного человека. За год до моего досрочного освобождения он погиб от руки бандита.
Когда я думаю об этом, мне всегда почему-то приходит на память широкоскулое лицо Маруси или длинное, вытянутое, с перебитым носом лицо Боксера. Иногда оно снится мне ночами, и тогда я начинаю ощущать на своих плечах, на груди и на горле железные пальцы этого человека. В такие ночи я часто просыпаюсь в холодном поту.
Моя Арачи
Ци давно уже носилась по землянке, беспокойно цокая и даже прыгала мне на грудь, а я все никак не мог проснуться, хотя и слышал сквозь сон не только ее крик, но и настойчивые удары в дверь. Испугавшись, что проспал приход Арачи, я кубарем скатился с топчана, опрокинул по пути ведро, в котором таял снег для питья, и дрожащими от нетерпения руками принялся искать в темноте крючок. Но дверь оказалась незапертой, она просто примерзла. Тогда я ударил ее каблуком. Но вместо Арачи в землянку ввалился седой от инея и злой, как черт, Моргунов.
- Чего запираешься? Небось, не разворуют капиталы!
- Дверь примерзла, - сказал я и вдруг увидел, что Моргунов приехал не один. У двери шевелилось странное существо, неповоротливое и смешное от множества надетых платков, непомерно широкого пальто и громадных валенок.
- Знакомься. Новая радистка, - сказал Моргунов. - Звать Липа.
- Олимпиада Валентиновна, - поправил голосок откуда-то из недр свитеров и курточек.
- Вот и я говорю - Липа! - повторил Моргунов и сделал ударение на последнем слове. - Прислали из Управления Липу. Понял?
Он явно был не в духе. Подойдя к печке, пошуровал в ней кочергой, чертыхнулся, достал спички, прикурил, переломав с полдюжины.
- Кормить думаешь? Подожди… Если опять проклятые концентраты, заранее говорю, - лучше не носи!
- Зайчишку подстрелил вчера. К самой землянке пришел.
- Это другое дело.
Между тем, то, что звалось Олимпиадой Валентиновной, разделось и превратилось в невысокую девицу, румяную и круглую, как колобок, с сильно подкрашенными губами и прической "под мальчика". На идеально гладких, лишенных всякой растительности надбровных дугах, были нарисованы тонкие брови. Одна бровь получилась длиннее другой, наружный конец кончался на виске. Лыжный свитер и брюки с трудом сдерживали мощные, рвущиеся наружу формы.
- Это другое дело, - повторил Моргунов по поводу зайца, наполняя тесную землянку табачным дымом. - А я тебе питание для рации привез. Впрочем, теперь уж не тебе, а Липе.
- Олимпиада Валентиновна, - невозмутимо поправила девушка.
Моргунов свирепо вытаращил глаза, но разговор продолжал со мной.
- Ты как, не отдумал?
- Нет, Дмитрий Иванович.
- А она… Знает?
- Нет еще. Жду вот…
Некоторое время он молча дымил трубкой. Под конец в ней всегда начинало клокотать и булькать, и тогда начиналась долгая и старательная чистка. Потом трубка заправлялась снова и опять под конец курения начинала клокотать.
- Неудачная конструкция, - всякий раз говорит о ней Моргунов. - Поеду в город другую куплю.
Говорит он это много лет. И много лет подряд друзья присылают ему новые трубки всевозможных фасонов и размеров. При желании Моргунов мог бы составить из них неплохую коллекцию. Но коллекционирует он только минералы, а из присланных трубок курят табак его друзья-эвенки во всех стойбищах Илимпийского района.
- Тебе письма, - говорит Моргунов, щелкая кнопками планшетки. - Только сначала накорми, а то не получишь.
- Готово уже, ешьте.
- Тогда получай. Выпить хочешь? Армянский! В управлении из-под прилавка дали. Ну, как хочешь?