В одну из ночей поднятые по тревоге локаторщики услышали артиллерийскую стрельбу в окрестностях Таллина. Было приказано немедленно оставить виллу и переправиться со всем хозяйством в сравнительно далекий, можно считать тыловой, район города - на полуостров Копли.
Снялись быстро. Вскоре заняли новую позицию и продолжали нести службу. Приняли меры на случай боя.
"До моря 400 метров. Дальше ехать некуда. У нас больше сотни патронов на каждого" (23.8.41 г.).
Вскоре противнику удалось прорвать третью, последнюю, линию нашей обороны и оказался у стен Таллина. Город принял суровый вид. Учреждения не работали. Закрылись кефики и магазины. Улицы были перегорожены баррикадами.
Держаться дальше становилось все труднее. И вот поступил приказ: оставить Таллин, эвакуировать войска в Кронштадт, сохранить боевое ядро флота. И пока там, в штабе флота, разрабатывался план прорыва кораблей через густые минные поля, все способные держать в руках оружие были брошены на передний край, чтобы остановить противника и тем самым выиграть необходимое время, прикрыть отход войск.
Ушли на передовую и бойцы подразделения РЛС.
"Я остался с четырьмя шоферами. Можно даже и одному работать".
Оптимизм не изменяет Голеву. И хотя обычная проводная связь со штабом ПВО нарушена, ввели в действие рацию. Уже все знают об отходе - Голев все равно несет вахту у экрана, более чем когда-либо наводненного помехами. Ему важно и в этой обстановке проверить свою опытную установку, определить дальность приема сигналов, с тем что, если останется жив, сможет на опыте работы в Таллине вести дальнейшее усовершенствование локатора.
"Сегодня видел сигнал такой же установки у Ленинграда" (25.8.41 г.).
В этом Голева убедили "зайчики", появлявшиеся на экране издалека. Он обрадовался такой дальней связи, что само по себе было большой неожиданностью, и рискнул передать по рации: "Таллин живет и сражается" в надежде, что там поймут, откуда эти слова. Он хотел подписаться своим именем и тут же подумал: может перехватить противник. Не имея секретного кода на связь с Ленинградом, он молниеносно придумал свои позывные: "Анта, Адели, Ута". В действительности не он придумал эти позывные, а писатель, автор фантастической повести, прочитанной в юности. Там говорилось о загадочных сигналах с Марса: "Анта, Адели, Ута" - они с тех далеких лет остались в памяти и пришли на ум в эту самую минуту.
Недолго пришлось ждать Голеву ответа. На той же волне ему отвечали: "Анта, Адели, Ута. Вас понял. Ленинград тоже в опасности. Будем держаться. Желаем вам боевых успехов".
"Какие там успехи, - с иронией подумал Голев. - Если бы знал мой коллега, что нам считанные часы оставаться в Таллине, а потом плавание в неизвестность. И доберемся ли мы до Кронштадта..."
Что больше всего радовало Голева? Его сигналы достигли Ленинграда - это уже здорово! И он оставался на своем посту, вел наблюдения, несмотря на то что и к станции с минуты на минуту мог прорваться противник.
"Приготовили бутылки с бензином. Некоторые переоделись в чистое белье, я тоже. Катя, родные где-то далеко. Как они сейчас? Единственное, что мне хочется, это не продешевить себя."
А пока фашисты не появились, лейтенант Голев продолжал работать.
"Несколько налетов... Во время одного из них "мессершмитт" подбили, и он классически спикировал в море.
Испытывается и проверяется работа всех узлов, и глубоко огорчение, когда осциллограф капризничает. Починить нет возможности" (27.8.41 г.).
Но вот поблизости начали рваться снаряды, и можно подивиться выдержке человека, способного в этой сумятице не только делать свою работу, но и по часам и минутам фиксировать все, что происходит вокруг.
"В 16.00 нашу команду опять взяли для охраны штаба. Наши части взорвали арсенал. Горят цистерны с бензином.
В 18.00 получил по телефону распоряжение свернуть рацию. С оставшимися пятью бойцами быстро и спокойно все собрали.
В 19.00 отправился в Минную гавань, в штаб ПВО. Впереди стена дымовых завес".
Встретив капитана Навдачного из штаба ПВО, Голев спросил, какие будут дальнейшие распоряжения.
- Вам в Беккеровскую гавань, грузиться на транспорт.
- Вместе с машинами?
- Не знаю.
- На какой транспорт? Когда он отходит?
- Тоже не знаю. Отправляйтесь туда, на месте все будет ясно, - бросил он на ходу.
До Беккеровской гавани не близко. Но надо спешить...
Высокий плотный помначштаба капитан 1 ранга Черный, которого Голев уже встречал в штабе флота, и оказался тем высоким начальством без чьего приказания никто на транспорт не попадет. То и дело к нему протискиваются моряки и сухопутные командиры подразделений: они только вышли из боя, получив приказ, привели своих бойцов. Черный командует: "Пропустите!". И усталые люди, неделями не знавшие отдыха, с винтовками, противогазами, вещевыми мешками поднимаются на палубу. Подошел к нему и Голев, доложил, как положено, показывая на машины, стоявшие поодаль, стал объяснять, что и как. Не дослушал его капитан 1 ранга Черный, оборвал: "Знаю. Команду возьму. А машины жгите".
Жгите?! Легко сказать. Знал бы он, какого труда стоило переправить эти машины в Таллин, да и как так просто решиться уничтожить новую ценнейшую технику. Голева не смутило, что он всего-навсего лейтенант.
- Как, жгите?! - вспылил он. - Это же огромная ценность! Чего стоило их создать! Целый научный институт трудился. А потом самые высокие мастера на заводах. А вы жгите...
- Куда же я их поставлю? Сами видите, все забито, людей полно, а вы со своими машинами, - несколько опешив, объяснял помначштаба.
- Я не могу выполнить ваше приказание. Мне этого не простят. В Кронштадте и Ленинграде машины эти во как будут нужны, - убеждал Голев.
И помначштаба не выдержал, сдался:
- Грузитесь, вон на тот лесовоз, - показал он на судно, на носу которого Голев прочитал: "Казахстан".
"С автомашинами и командой на транспорте "Казахстан". На берегу оставалось еще много войск, когда мы отчалили. Наше судно встало на внешнем рейде, между островами Нарген и Вульф. Всю ночь Таллин представлял громадный факел. Горели цистерны, склады" (27.8.41 г.).
В те же самые часы и на том же самом рейде, между Наргеном и Вульфом, находилась и наша "Вирония", переполненная людьми, техникой. К тому же в отличие от "Казахстана", на который погрузили зенитки, оборонявшие Таллин, мы были почти безоружны. В темноте мы стояли на палубе с профессором Ленинградского университета полковым комиссаром Ценовицером, смотрели на зловещие огни, на фоне которых ясно вырисовывались шпили и башни, прислушивались к частым взрывам, не представляя, что нас ждет впереди...
Голев продолжал вести свои короткие записки.
"В 12.00 эскадра отправилась курсом на Кронштадт. Впереди и сзади вплоть до горизонта - наши корабли и транспорты. На нашем транспорте народу тысячи три с половиной. Яблоку упасть негде. Ночь провел под дождем на палубе. Днем залез в кабину машины, там тепло, электричество. Брился. Приютили у себя эстонку Зину с мужем-милиционером. В последний момент она решила ехать. Теперь без вещей. Иногда вздыхает об оставшихся чемоданах с платьями.
Сегодня самолеты противника вели только разведку. Вечером крейсер "Киров" обогнал нас. Установлено наблюдение по бортам транспорта, все время голоса: "Мина слева, мина справа". По-моему, это больше со страха. Всю ночь почему-то стояли, а ночью и нужно было двигаться" (28.8.41 г.).
Однако Голев тут был явно неправ. Финский залив, густо минированный, превратился, по словам моряков, в "суп с клецками". Часто мины всплывали у самого борта, и люди шестами отталкивали их, прокладывая путь своему кораблю. Днем можно было увидеть плавающие мины, и все равно транспорты подрывались. А в темноте мину не заметишь. Потери были бы больше...
"В 8 часов лег спать в кабине машины. Проснулся от стрельбы и взрывов бомб. Выскочил наружу..." (28.8.41 г.).
Он увидел массу людей. Те, кто спал в трюме, поспешно выбирались на палубу. Головы запрокинуты, окаменевшие лица, все взгляды устремлены в небо. Самолеты с крестами на крыльях проносятся над судном со свистом и воем, от которого дух захватывает, падают бомбы.
Фонтаны воды поднимаются вокруг и долетают до палубы. Но вот удар потряс корпус транспорта. Ходовой мостик охватило огнем. Голев почти лицом к лицу столкнулся с бойцом, ворот гимнастерки расстегнут, в глазах немой страх. "Погибаем. Спасайся, кто может!" - истошно вопил он. Голев вынул из кобуры наган, схватил паникера за плечо, стиснув зубы, приказал: "Стоять на месте! Иначе расстреляю!".
И тут же появились командиры старше Голева по званию: бывший начальник штаба ПВО Таллина полковник Потемин, полковой комиссар Лазученков. Началась борьба с пожаром. Люди проявили величайший героизм, действуя ломами, бросались в огонь, сбивали пламя своими намокшими шинелями. Одни с обожженным лицом и руками выскакивали из пожарища - туда устремлялись другие, стараясь пресечь путь огню.
Позднее Голев запишет в своей тетрадке: