– Такова моя планида. Всю жизнь был нянькой. Однако спасибо за вашу заботу.
Пара пошла прочь, по-видимому, удовлетворившись ответом.
Когда они ушли, Бестер принялся за работу, вырезая куски памяти Деррика, содержавшие воспоминания о нем. Но он не стер их. Вместо этого он их замуровал, похоронил. Со временем воспоминания вернутся – сначала лицо Бестера, затем их беседа. И там-то, так осторожно, как мог – словно укладывая птичье яйцо на груду стеклянных осколков, он поместил сведения о конечной точке своего путешествия. Когда он убедился, что все получилось как следует, он вызвал такси и доставил Деррика в его отель.
Через неделю или около того Деррик вспомнит, что был атакован, и, как добросовестный служака, просканирует себя, так что его бравый новый Корпус сможет узнать все факты. Узнают же они, помимо всего прочего, следующее – Бестер отправился прочь из Земного сектора: наконец-то припекло. Ему было забавно думать об охотниках, уверенных, что в своем преклонном возрасте Бестер наконец-то совершил ошибку.
Довольный собой, он вернулся в дом Софи. Он все еще умел найти выход из любой ситуации. И теперь он был уверен – он справится. Опасно это или нет, он возвращается домой.
Глава 2
– О, Париж весной, – сказал Бестер, обращаясь к таксисту. Он старался, чтобы это прозвучало цинично и, возможно, у него получилось, но, к своему собственному удивлению, его чувства были иными. Это было прелестно – зеленая аллея вдоль Елисейских полей, цветение и золотой солнечный свет, небо, такое особенно синее, какое не может существовать где-либо еще на Земле и тем более на любой другой планете.
Но что делало Землю домом – это запах. На космических кораблях и станциях, как ни старались воспроизвести планетарные атмосферы, всегда пахло, как внутри консервной банки. Каждая планета имела собственный индивидуальный комплекс запахов – разнообразных специфических газов, смешанных в различных пропорциях.
Обоняние – наиболее природное и наименее рассудочное из чувств, пробуждающее более древние, чем человеческая раса, инстинкты властно, как это делают воспоминания детства. Мимолетный аромат мог воскресить к жизни любое похороненное под грузом лет воспоминание более ярко, нежели любое иное из чувств.
Да, Париж пахнет как Земля, а она – как Париж. Внезапно он снова стал пятнадцатилетним мальчишкой – видящим, ощущающим, чувствующим город через призму чувств изумления и восхищения мальчика, каким он был так давно.
Это ощущалось почти как счастье.
Таксист, однако, не проникся подобными сентиментами. Он уловил первоначальное намерение Бестера.
– А, да, весной. Когда несметные стаи придурочных птах обрушиваются на город со своими камерами и своим "как-пройти-туда-то" и своим "je-ne-comprends-pas" ("я не понимаю" (фр.) – Прим. ред.). Мое любимое время года, будьте уверены.
– Я думал, это прибыльное время года.
– Да-да. Я зашибаю денежки. Но когда мне их тратить? Когда мне наслаждаться ими? В унылые месяцы, когда сюда никто не хочет приезжать? Когда стану достаточно стар и уйду на пенсию?
– Да, вижу, вы вытянули в жизни незавидный жребий, – сказал Бестер. – Но, в конце концов, у вас есть готовая публика, чтобы изливать на нее свои страхи, когда вам это заблагорассудится.
– Обижаетесь на мое мнение? Месье, это легко поправить. Я могу высадить вас прямо здесь, у тротуара.
– Да, почему бы вам этого не сделать.
На секунду у водителя отвисла челюсть.
– Месье? Мы еще очень далеко от вашего отеля.
– Я знаю город – достаточно, чтобы понять, что вы везете меня каким-то кружным путем. Предпочитаю идти пешком.
– Ну ладно.
Они были всего в квартале или около того от площади Согласия. Бестер расплатился с водителем своей поддельной кредиткой и вышел. Водитель отъехал, громогласно сетуя на чокнутых туристов.
Бестер сделал глубокий вдох. У него на плече была только небольшая сумка с поддельными документами и портативным компьютером. Его единственный костюм состоял из черного кожаного пиджака, черных габардиновых брюк и желтовато-коричневой рубашки.
Он чувствовал себя – свободным.
Он пошел назад по Елисейским полям в сторону Триумфальной Арки. Он зарезервировал место в отеле, но внезапно его перестало особенно волновать, придет он туда или нет. Было утро, и целый день простирался перед ним.
Это было чувство, которому он еще не предавался никогда, лучшее из всех. Он нашел скамейку, слегка затененную деревьями, сел, затем закрыл глаза.
И ощутил "образ" города. Мальчишкой он сделал в Париже важное открытие. Каждый город, обнаружил он, имеет свой собственный пси-отпечаток, комбинацию мыслей, разговоров и поступков всех его граждан, образующих нечто отличительное и обобщенное, как букет доброго вина.
Он осознавал это. Между прочим, действительно – сколько людей, живущих в городе сегодня, были уже тут, когда ему было пятнадцать? Немногие. А город оставался прежним, словно он был человеческим телом, сохраняющим целостность и полноценность, даже несмотря на то, что клетки, составлявшие его годом ранее, по большей части отмерли.
О, он несколько изменился, образ Парижа. Стал каким-то необъяснимо еще более наполненным жизнью, чем тогда. Более юным.
Он снова пошел и смутно услышал чье-то насвистывание. Он сделал шагов пятнадцать, прежде чем осознал, что насвистывает он сам.
"Так, это заходит слишком далеко, – подумал он. – Если хочу уцелеть, мне нельзя терять ощущение реальности."
И тем не менее спустя несколько минут он снова засвистел.
Он задержался у бистро и купил один из десертов – род оладьев, наполненных ореховой пастой. Он чувствовал себя почти настоящим туристом, но это его не беспокоило. Увенчав лакомство чашкой эспрессо, он продолжил свой путь.
Подолы были коротки – заметил он – и весьма. Он, как ему казалось, где-то читал, что подобная тенденция наблюдается после войн и кризисов, а за последнее время человечество определенно хлебнуло и того, и другого с избытком. Наряды в основном стали ярче, более цветастыми, чем ему запомнилось. Стереотипный парижский берет, диковинка во времена его последнего пребывания, мелькал повсеместно, хотя он подозревал, что щеголявшие в нем были скорее всего туристами, либо продвигали торговлю сувенирами.
Он скептически относился и к налету старины – он создавался тоже для туристов, и только. О, с точки зрения технологий Земля в целом, а Париж в особенности, были весьма консервативны. Но Париж действительно казался сделавшим шаг назад во времени с той поры, как он посетил его в последний раз. Нужно было приглядеться, чтобы увидеть то, что старались скрыть, – телефоны и персональные компьютеры были наглухо вшиты в вороты рубашек, электронные дисплеи в витринах магазинов "притворялись" сменными картонными вывесками, полицейские аэрокары выглядели как наземные автомобили – до тех пор пока они, чуть ли не виновато, не взлетали в небеса.
Ему хотелось узнать, не был ли этот тщательно создаваемый образ старинного города результатом какого-то волевого решения части парижан или, точнее, законодательного акта. Если последнее, то уже не в первый раз в истории законы, полные добрых намерений, разрешали Парижу оставаться Парижем, как будто он мог быть чем-либо другим. Он вообразил, как хохочет город над такой попыткой.
Он покинул широкую улицу и углубился в сердце города, постепенно поднимаясь на холм в сторону Сакре-Кер. В полдень он оказался на Плас-Пигаль, которая когда-то была районом красных фонарей и все еще сохранила кое-что от этой старой репутации. Именно здесь, где туристы практически не появлялись, можно было познакомиться с настоящей жизнью города.
Он миновал маленькое уличное кафе, в котором два седых старика разыгрывали партию в шашки. Только что вернувшиеся из школы дети с упоением играли в футбол, время от времени неохотно расступаясь, чтобы пропустить редкий автофургон, проезжавший по узкой, все еще булыжной мостовой, вдоль которой стояли испещренные веками дождей кирпичные дома.
Постоянные жители Плас-Пигаль несли в себе смесь генов со всей Земли. С давних пор иммигранты из всех уголков света оседали в Париже, и Париж в свойственном ему неумолимом стиле делал их парижанами. Казалось, все они спешили. Они шагали, вздернув плечи, прижав руки к телу и выставив их вперед по обыкновению, на лицах – маска равнодушия. Но стоило только поддаться искушению и счесть их автоматами, кто-нибудь взрывался в приступе хохота, обрушивал поток непристойностей на слишком близко проехавший автомобиль, или останавливался, чтобы отругать ребенка.
Он начал уже подумывать об ужине, когда завернул за угол и был встречен громкими возгласами. Женщина стояла у маленького отеля под названием "Марсо". Это была крошка лет тридцати пяти, с бледной кожей и вьющимися каштановыми волосами, слегка прикрывавшими уши. Ее поза была вызывающей – одна рука на бедре, а второй, сжатой в кулак, она потрясала перед собой.
Ее тон тоже был вызывающим. Она, по-видимому, не увлекалась мини – была облачена в бумазейные брюки и футболку.
– Ни цента от меня, слышишь? Ты отвадил пятерых клиентов за неделю. Ты говоришь, я должна платить тебе за защиту моего бизнеса. Но я плачу – а ты его разрушаешь.
За всем ее задором Бестер чувствовал скрытый страх. Не составляло загадки, каков его источник. Кричала она на пятерых парней, в большинстве тинейджеров, но один из них был более старшим скотом со здоровенным шрамом на щеке, крючковатым носом и лоснящейся бледной кожей. Он указывал на женщину толстым пальцем.