Я почувствовал себя довольным - хотя и не без оттенка грусти. Все-таки хорошо, что так вышло. Бабушку надо было мягко, очень мягко, подготовить к худшему. Нежно, как ребенок, склониться над широкой постелью…
"Надо бы придать лицу вид поприличнее", - решил я перед тем, как выйти из спальни. Иногда бабушка встает среди ночи и совершает обход всех комнат. Избавим же ее от мрачных сюрпризов: если она неожиданно войдет и увидит, как я вожусь с собственным трупом…
Я запер дверь на ключ и со спокойной душой принялся за дело. Вопросы, жуткие вопросы так и просились наружу, но я жестоко подавлял их, заставляя застревать в горле, готовя заранее отрицательные ответы. Между тем работа приблизилась к концу. Я разгладил простыни, поправил одеяло, с помощью пальцев, как мог, привел в порядок волосы, зачесав их назад. А затем - затем набрался смелости и перешел к губам, скривившимся от боли, - так что они стали изображать мирную улыбку. Нажимая изо всех сил на веки, я добился того, что они закрылись. Теперь это было лицо юного святого, радующегося пытке, - святого Себастьяна, утыканного стрелами.
Почему же вокруг такая тишина? Почему на этом месте в моих воспоминаниях возникает голос, перемежаемый рыданиями, голос негритянки, напевающей: "Господь захотел испытать меня"? Просто голос, пришедший ниоткуда. И отрывочный образ: я стою, выпрямившись, перед своим мертвым телом, которому мои умелые пальцы придали фальшивое достоинство.
"Река глубока, а ты ждешь меня с вечера". Голос негритянки, ее плач, одни и те же слова "Река глубока, мое сердце навсегда в Иордане". И так будет всегда? Значит, эта ночь - слепок вечности? Вместе с телом для меня умерло время? Его унесли с собой вот эти руки, бессильно раскинутые на кровати? И так всегда- мое тело, голос негритянки, мой внутренний голос с его вопросами… с его вопросами?
Но время было уже позднее, и мысли мои переключились на ближайшие задачи. Время все-таки не исчезло, о чем свидетельствовали часы. Я пригладил непокорную прядь на белом-белом лбу своего трупа и покинул комнату.
Я шел по галерее, усеянной с обеих сторон пепельными пятнами - картины, безделушки, - пока не оказался в большой спальне бабушки. Всхлипы слегка перебивали ее легкое дыхание - как оно мне было знакомо, как оно успокаивало меня в невозвратном детстве, безумно далеком, неярком детстве! Шаги мои направлялись к постели.
И тут я осознал всю глубину грядущего ужаса. Разбудить ее со всей возможной нежностью, касаясь век кончиками пальцев, произнести: "Ты знаешь, бабушка…" Или так: "Ты видишь, что я…" Или, может быть, так: "Не приноси мне утром завтрак, потому что я…" Но за любым подобным началом все равно последовало бы страшное признание. Нет, я не вправе нарушить сон дорогого мне человека, я не вправе быть мертвым!
Шатаясь и вздрагивая, я пустился в бегство - куда? зачем? - и единственное, на что у меня хватило сил, - добежать до другой кровати, уткнуться лбом в красное покрывало, слиться с ним и с ночью, окунуться в глубокий, чудесный сон, такой же, что царил под закрытыми веками бабушки. Мне хотелось бесшумно встать, вернуться в свою комнату, избавиться от кошмара - или погрузиться в него окончательно. Но вот я услышал робкий голос: бабушка поняла, что я прокрался в ее спальню. Молчать было невыносимо, молчать - означало признаваться во всем или лгать. (А там, в моей комнате, на постели…)
- Что с тобой, что с тобой, Габриэль?
- Ничего, бабушка. Ничего. Ничего не случилось, бабушка.
- Почему ты встал? Что такое?
- Что такое?.. (Сказать ей обо всем, сказать. Нет, не говорить сейчас, не говорить никогда…)
Она уселась на кровати и протянула ладонь к моему лбу. По мне пробежала дрожь: если она дотронется… Но ладонь была, как и обычно, ласковой, - и я понял, что бабушка не отдает себе отчета в моей смерти.
- Тебе нехорошо?
- Нет, нет… Не могу заснуть, вот и все. Не могу заснуть.
- Оставайся здесь…
- Мне уже лучше. Спи, бабушка. А я вернусь к себе.
- Выпей воды, это помогает от бессонницы…
- Да, конечно, бабушка. А ты спи.
Успокоившись, она вновь отдалась во власть усталости. Я поцеловал ее в лоб, прямо между бровей, - так приятно было целовать ее в лоб между бровей, - и когда поднялся с постели, с залитым слезами лицом, то уловил далекий голос негритянки, откуда-то из прошлого, милого и забытого… "Моя душа вручена Господу…"
Я не способен заснуть. Эта ложь вилась вокруг меня, пока я шел обратно. Перед дверью спальни мелькнула слабая надежда. Все представилось ясным, отчетливым. Достаточно открыть дверь - и наваждение рассеется. Пустая кровать, верное зеркало… и мирный сон до самого утра…
Но я лежал там, мертвый, лежал в ожидании. Меня задорно приветствовала моя искусственная улыбка. А прядь волос снова упала на лоб, и губы потеряли прежний цвет, пепельно-серые, застывшие в уже неизменяемой, жестокой гримасе.
Присутствие тела вызвало во мне прилив отвращения. Освещенный скупым светом ночника, мой труп покоился на постели, грузный, весомый. Руки мои зачесались от зуда - кинуться на кровать, бешено исполосовать это лицо ногтями… Я все же справился с приступом ярости и бросился на улицу, пустынную, едва подсвеченную луной.
И начались блуждания. Я шагал, миля за милей, по городским кварталам, по знакомым наизусть улочкам. Чувство удаления от своего тела вернуло мне лажное спокойствие того, кто смирился, возвратило сознанию бесполезную ясность, как бы приглашавшую к размышлению. Так я блуждал Бог знает сколько времени, разбирая мысленно под холодным лунным светом раннего утра обстоятельства своей смерти.
Пожалуй, я нашел верное объяснение: "Я спал и видел сон. Конечно, мой бесплотный образ путешествовал по лабиринтам сна, существующим вне времени и пространства, неповторимым, расположенным за пределами тесной каморки бодрствующего сознания…"
Все это я говорил себе на площади, под ветвями старой липы.
"Я быстро проснулся, неизвестно зачем. Слишком быстро. Вот и секрет моего нынешнего состояния. Ведь можно же при пробуждении встретить смерть? Я вернулся в мир людей с такой скоростью, что мой образ - затерянный во сне, образ, в котором разместились моя душа и мое сознание, - не поспел за мной… И так произошло это безумное разделение: образ во сне, оторванный от своих телесных корней, - и тело, перешедшее от кратковременной смерти в час отдыха к настоящей смерти. И сейчас оно лежит с застывшей' улыбкой".
На горизонте засветилась бледно-серая полоска.
"Нет, не надо было просыпаться так стремительно. Мой образ вернулся бы в тесную тюрьму из мяса и костей; и если бы я умер, то умер бы целиком, без этого раздвоения, которое для меня стало уже невыносимым. Жизнь - это время! Почему слова эти звучат во мне? Жизнь - это время! Но это время, текущее теперь мимо меня, ужаснее всякой смерти; вот она - смерть в полном сознании, присутствие при собственном разложении, у изголовья проклятой постели…"
Оркестр рассвета уже настраивал свои инструменты.
"Я остался там, в неподвижном пространстве; и я же обитаю здесь, в подвижном времени. Мир, подлинный мир вокруг меня терпит крушение! Есть только мой труп, меня самого нет; но это я здесь постигаю весь ужас своего небытия внутри чистого, неделимого времени, - призрак, которого утренний свет отдаст на растерзание мрачным взглядам прохожих…"
Уже почти рассвело.
"Виден ли я или нет? Бабушка говорила со мной, приласкала меня. Но ведь в зеркале не появилось моего отражения. Кто я? Чем закончится этот гнусный маскарад?"
И вновь я оказался перед дверью нашего дома. Резкий петушиный крик опять пробудил прежние тревоги: в этот час бабушка обычно приносила мне завтрак. Силуэт церковной колокольни уже отчетливо рисовался на фоне неба; сейчас бабушка войдет в мою комнату, обнаружит меня мертвым. А я на улице буду слушать эти крики, грохот тележек молочников, неописуемый шум пробуждающегося города.
Не знаю, что произошло со мной. Я стремительно ворвался в свою комнату. Утренний свет словно выбелил мой труп; я затаился у края постели. Кажется, шаги в коридоре. Бабушка! Я рухнул на себя самого, начал трясти, как безумный, каменные плечи, прижиматься губами к своим губам, искривленным в улыбке, надеясь покончить с этой полнейшей неподвижностью. Я приник к своему телу, испытывая желание сломать ему руки, сорвать улыбку с непокорных губ, стал биться лбом о собственный лоб, пока глаза мои не перестали видеть, пока лицо того, другого, не пропало в белесой дымке, и остались только колыхание штор, и тяжелое дыхание, и распад…
Я открыл глаза. Солнце било прямо в лицо. Я с трудом перевел дух; в груди ощущалась тяжесть, словно кто-то долгие часы сдавливал ее изо всех сил. Птичий щебет окончательно вернул меня к действительности.
Мгновенный проблеск - и я вспомнил все. Поглядел на свои ноги. Я лежал в постели на спине. Ничто не изменилось, только эта непонятная тяжесть, непомерная усталость…
Боже, какое счастье - облегчить душу в глубоком вздохе! Будто окунулся с головой в море. И все прошедшее выразилось тремя словами, слетевшими с моих сухих, горячих губ:
- Какой жуткий кошмар…
Я отходил мало-помалу, в полной мере наслаждаясь пробуждением после нехорошего сна. Потом я увидел пятна крови на подушке и заметил, что дверца шкафа с зеркалом на той стороне приоткрыта и отражает краешек постели. Посмотрел на свои волосы, тщательно приглаженные, как будто ночью кто-то зачесывал их назад…
Мне хотелось рыдать во весь голос, забыться в плаче. А бабушка уже несла завтрак, ее голос доносился как бы издалека, из другой комнаты, но был все таким же ласковым…