Но она уже знала, знала наверняка - потому что комната заходила ходуном, а минутная стрелка на часах завертелась обезумевшим пропеллером.
- Делия, это я. Сонни… Сонни.
- А, Сонни.
- Не хочешь говорить?
- Не хочу, Сонни, - очень медленно произнесла она.
- Делия, но мне нужно с тобой поговорить.
- Я слушаю.
- Мне нужно так много сказать тебе, Делия.
- Да, Сонни.
- Ты… ты сердишься?
- Я не могу на тебя сердиться. Мне просто грустно.
- Я теперь для тебя чужой, да? Посторонний?
- Не спрашивай меня об этом. Я не хочу, не хочу, чтобы ты меня спрашивал об этом.
- Делия, мне больно.
- Ах, тебе больно!
- Ради Бога, не говори со мной так, таким тоном…
- …
- Алло.
- Алло. Я подумала, что…
- Делия…
- Да, Сонни.
- Можно тебя спросить?
Делия уже заметила что-то странное в голосе Сонни. Нет, конечно, она могла и забыть голос Сонни, но все же… Она поймала себя на том, что, еще не зная, о чем он хочет спросить, уже пытается догадаться, звонит ли он ей из тюрьмы или из какого-нибудь бара… В его голосе, за его голосом затаилась тишина, и когда Сонни замолкал, в тишину, в кромешную ночную тишину погружалось все.
- …всего один вопрос. Делия?
Бэби, сидевший в своей кроватке наклонив голову, с любопытством смотрел на мать. Судя по всему, плакать он не собирался. Радио из противоположного угла комнаты вновь провизжало: семь двадцать пять. А ведь Делия еще не поставила подогревать молоко для ребенка, еще не повесила сушиться выстиранное белье…
- Делия… я хочу знать, простишь ли ты меня.
- Нет, Сонни. Я тебя не прощаю.
- Делия…
- Да, Сонни.
- Ты меня не прощаешь?
- Нет, Сонни, прощение теперь ничего не стоит… Прощают тех, кого еще хоть немного любят… но из за Бэби, из-за Бэби я тебя не прощаю.
- Из-за Бэби? Делия, неужели ты думаешь, что я способен забыть его?
- Не знаю, Сонни. Но я тебя ни за что к нему не подпустила бы, он теперь только мой ребенок, только мой. Ни за что не разрешила бы тебе…
- Это уже неважно, - донесся до Делии голос Сонни, и она снова, только с еще большей силой, почувствовала, что в этом голосе чего-то недоставало (или наоборот - было в избытке?).
- Откуда ты звонишь?
- Это тоже неважно, - ответил голос Сонни так, словно ему стало уже тяжело и больно отвечать.
- Но дело в том…
- Давай не будем об этом, Делия.
- Ладно, Сонни.
(Семь двадцать семь.)
- Делия… представь, что я ухожу.
- Ты - уходишь? А зачем?
- Должен уйти, Делия.… Так получилось… Пойми ты, пойми же! Уйти так, уйти без твоего прощения… уйти вот так, безо всего, Делия… обнаженным… обнаженным и одиноким…
(Такой странный голос. Голос Сонни, звучащий как не его голос, и тем не менее голос, принадлежащий ему, Сонни.)
- Вот так, безо всего, Делия… Голым и одиноким… ухожу ни с чем, кроме вины… Без прощения, без твоего прощения, Делия!
- Почему ты так странно говоришь, Сонни?
- Сам не знаю… Мне так одиноко, мне так не хватает тепла, ласки… мне так не по себе…
- Но…
Словно сквозь туман, Делия смотрела прямо перед собой, в одну точку. Часы: семь двадцать девять; минутная стрелка совпала с четкой линией, предшествующей другой, более толстой, обозначающей половину часа.
- Делия!.. Делия!..
- Откуда ты звонишь? - закричала она, наклоняясь к телефону; страх стал закрадываться в ее душу, страх и любовь, а еще - жажда, страшная жажда, нестерпимое желание причесать пальцами темные волосы Сонни, поцеловать его в губы… - Откуда ты звонишь? - вновь прокричала она.
- …
- Где ты, Сонни?
- …
- Сонни!
- …
- Алло, алло! Сонни!
- Прости меня, Делия…
Любовь, любовь, любовь. Прощение? Какая глупость…
- Сонни! Сонни, приезжай!.. Приезжай, я тебя жду! Приезжай!
( "Господи! Господи!" )
- …
- Сонни!..
- …
- Сонни! Сонни!!!
- …
Пустота.
Семь тридцать. На часах. И по радио: "хи-хи". Часы, радио и Бэби, которому хочется есть и который озадаченно смотрит на мать, удивленный тем, что его почему-то не кормят.
Плакать и плакать. Отдаться потоку слез, рядом с безмолвным малышом, словно осознавшим, что в сравнении с этим плачем все его хныканье будет лишь жалкой подделкой, что в такой миг подобает лишь одно - молчать. Из репродуктора донеслись мягкие текучие аккорды фортепьяно, и Бэби незаметно для себя заснул, положив голову на мамину руку. Словно огромное чуткое ухо заняло все пространство комнаты, всхлипывания Делии возносились по спиралям невидимой раковины из вещей и мебели, постепенно затихали, изнывая от усталости, и превращались в едва слышные стоны, перед тем как окончательно заблудиться в дальних закоулках тишины.
Звонок в дверь. Один короткий сухой звонок. И - чье-то покашливание.
- Стив!
- Да, Делия, - ответил Стив Салливан. - Я тут проходил мимо и…
Долгое молчание.
- Стив… Вас прислал?..
- Нет, Делия.
Стив выглядел расстроенным, и Делия совершенно машинальным жестом пригласила его войти. Она заметила, что Стив вошел соврём не так уверенно, как раньше, - когда он заходил за Сонни или заглядывал к ним на обед.
- Садитесь, Стив.
- Нет-нет… я только на минутку. Делия, вы ничего не знаете о…
- Нет, ничего.
- И вы, наверное, его больше не любите…
- Нет, Стив. Я его больше не люблю. А в чем дело?
- Мне нужно вам кое-что сказать…
- Вы от сеньоры Моррис?
- Это касается Сонни.
- Сонни? Его посадили?
- Нет, Делия.
Делия бессильно опустилась на табуретку. Ее рука коснулась телефонной трубки - уже остывшей.
- А… а я решила, что он из тюрьмы звонит…
- Он вам звонил?
- Да, Стив. Хотел попросить у меня прощения.
- Сонни? Сонни просил у вас прощения по телефону?
- Да, Стив. И я его не простила. Ни я, ни Бэби - мы не можем его простить.
- Делия!
- Не можем, Стив. И потом… потом… не смотрите на меня так… потом я разревелась, как последняя дура… у меня все глаза красные… я даже захотела, чтобы… но ведь вы сказали, что у вас есть новости… новости от Сонни… или о нем…
- Делия…
- Ладно, все понятно… Можете не говорить, я сама знаю: опять он что-то где-то украл. Его поймали, вот он и решил позвонить мне из тюрьмы, так? Стив… я хочу знать все, как есть!
Стива словно обухом по голове ударили. Он растерянно смотрел по сторонам, точно хотел отыскать взглядом точку опоры.
- Когда… он вам звонил, Делия?
- Да только что, в семь… да, в семь двадцать, я хорошо помню. И мы проговорили до половины восьмого.
- Делия, но этого не может быть.
- Почему? Он хотел, чтобы я его простила, Стив, и только когда он повесил трубку, поняла, что ему и вправду отчаянно одиноко… Но было уже поздно: хоть я и кричала, кричала в трубку - было поздно. Он ведь из тюрьмы звонил, да?
- Делия… - Лицо Стива стало белым, как мел, пальцы судорожно сжали поля заношенной шляпы. - Господи, Делия…
- Да что случилось, Стив?!
- Делия… это невозможно… невозможно! Полчаса назад Сонни уже никому не мог звонить!
- Почему? - вскакивая с табуретки, повинуясь захлестнувшему ее ужасу, воскликнула она.
- Потому что в пять Сонни умер. Его убили, застрелили на улице.
Из детской кроватки доносилось равномерное, в такт маятнику, дыхание Бэби. Радио закончило передавать фортепьянный концерт, и торжествующий голос диктора возносил хвалу новой марке автомобиля - современного, экономичного, невероятно скоростного…
1938
ДОЛГАЯ СИЕСТА РЕМИ
Они уже приближались. Он столько раз представлял себе эти шаги - далекие и легкие, теперь же - близкие и тяжелые. На последних метрах они чем-то напоминали последние биения сердца. Дверь открылась, но перед этим не раздалось царапанье ключа в замочной скважине; он ждал, терпеливо ждал того мига, когда сможет встать во весь рост, лицом к лицу со своими палачами.
Фраза прозвучала в его мозгу еще до того, как она слетела с губ начальника тюремной стражи. Сколько раз он представлял себе, что в это мгновение только одно может быть сказано - простые, ясные слова, в которых есть все. И вот он услышал:
- Время пришло, Реми.
Его взяли за руку - крепко, но незлобно. Он почувствовал, как его повели по коридору, с безразличием наблюдал неясные силуэты, приникшие к решеткам, - они вдруг показались невероятно и ненужно - до ужаса ненужно - значительными; только потому, что это были силуэты живых людей, которым еще суждено двигаться не один день. Большое помещение, никогда не виденное им прежде (но Реми уже нарисовал его в своем воображении - и в действительности оно оказалось точно таким же), лестница без перил - вместо них два тюремщика по бокам - и вверх, вверх, вверх…
Он почувствовал на шее веревку, но вдруг ее резко ослабили; он очутился в одиночестве, как бы наслаждаясь свободой глубочайшей тишины, ничем не заполненной. Затем ему захотелось приблизить неотвратимое, - как с детства он привык мысленно приближать любое событие. В один кратчайший миг он вообразил себе всю сумму возможных ощущений через секунду после того, как из-под ног выбьют табурет. Провалиться в глубокий черный колодец, или просто задохнуться, медленно и мучительно, или испытать нечто непредставимое: нечто ущербное, недостаточное…