Молчание.
Человек переступил через подоконник и приблизился к покойнице.
- Глядите, люди добрые! - воскликнул он мгновение спустя. - Да она не на шутку пары отдала!.. Фью! Фью!.. Холодная, что твоя льдина… Покажи-ка пульс! Ишь, верная женка, до гробовой доски мое обручальное кольцо сохранила… Дай-ка его сюда, сиротинка! Тебе оно уже не нужно, второй раз мужика получить не удастся!..
С этими словами он снял с руки трупа обручальное кольцо и медленно, спотыкаясь, вошел в комнату Гоффа.
Старик неподвижно сидел на своей постели и держал на коленях беспокойно дышащую Элюню.
- Дед, а дед! - заговорил преступник. - Что это? Моя-то и в самом деле ноги протянула?..
- Пойдем тпруа, Элюня!.. Пойдем тпруа!.. - прошептал старик.
- Фью! Фью! - свистнул негодяй. - Он уж, видно, вовсе спятил! Надо утекать!..
И он вылез в то же окно. В лачуге остались лишь труп да помешанный, нянчивший на руках больное дитя.
Чаша гнева божия была полна до краев.
Глава одиннадцатая
Дядюшка и племянник
Пан Гвоздицкий, дядюшка Густава, был финансистом и ипохондриком.
Он никому не делал визитов, никого не принимал, и можно было даже полагать, что старался заводить как можно меньше знакомств и возбуждать как можно меньше толков.
Из семи комнат своей элегантной квартиры он выбрал маленький, с отдельным выходом кабинет, расположенный окнами во двор, и там проводил целые дни, когда бывал дома.
Тем не менее кабинет этот редко видел его в своих стенах, что отнюдь не удивляло и не смущало прислугу, которая вовремя получала свое довольно высокое жалованье и знала, что у хозяина множество дел.
Неохотно показывался Гвоздицкий и на улице, если же обстоятельства вынуждали его к этому, то не ходил пешком, а ездил в закрытом экипаже. Если к этому прибавить, что в театрах он не бывал, Саксонский сад знал весьма поверхностно, а Ботанический лишь понаслышке, то мы будем иметь ясное представление о том образе жизни, который вел этот человек, вращающийся исключительно в кругу финансовых интересов.
Никто, однако, не может укрыться от глаз ближнего, не укрылся от них и Гвоздицкий. Торговые сферы знали его прекрасно, может быть даже лучше, чем он того желал, и, правду сказать, уважали чудака.
Было известно, что еще двадцать лет назад этот человек был беден и что лишь благодаря неусыпным трудам, настойчивости, а быть может, и своему гению он добился миллионного состояния.
Известно было далее, что он был чрезвычайно последователен и верен своему слову, хотя наряду с этим пускался иногда в азартные спекуляции, которые всегда заканчивались благополучно. И, наконец, все знали - и это, по-видимому, было важнее всего, - что, когда у него спрашивали совета, он или вовсе не давал его, или уж давал хороший, а кроме того, что в случаях нужды помогал негласно, но существенно.
Короче говоря, с Гвоздицким никто не дружил, однако все его ценили, а многие и опасались: ходили глухие слухи, что этот человек был величайшим мастером в искусстве преследования своих врагов.
Старый лакей финансиста утверждал, что его барин создан был для монашеского ордена камедулов и если не вступил в него, то лишь потому, что у него есть племянник Густав, которого он любит до безумия.
Если Гвоздицкий, несмотря на свои преклонные годы, покупал и продавал имения, дома, хлеб, лес и тысячи других вещей, то делал это лишь затем, чтобы оставить Густаву как можно большее состояние.
Если, несмотря на врожденное влечение к простому образу жизни, он снимал роскошную квартиру, держал многочисленную прислугу, то делал это в предвидении того, что Густав вот-вот бросит обучаться искусству и приедет домой.
Но юноша работал с увлечением и не думал о возвращении, дядюшка же тосковал, но молчал, посылая ему деньги и заклиная именем покойней матери и родственной любовью жить как можно шире, брать у него сколько угодно денег, но избегать долгов.
Наконец Густав вернулся и, едва переступив порог, первым делом должен был привести в чувство дядюшку, который при виде его упал в обморок. Придя в сознание, финансист поцеловал юношу в голову, спросил, не нуждается ли он в деньгах, и полчаса спустя уехал заканчивать одно дело, на котором опять заработал десятка полтора тысяч.
В четверг после описанной выше бурной ночи, около одиннадцати часов утра, Густав вошел в кабинет дядюшки, которого застал над бумагами и планами.
Гвоздицкий был не один: у дверей стоял какой-то субъект, с которого Густаву тотчас захотелось написать портрет подпольного адвоката.
- Я не помешаю? - спросил Густав, заметив, что его приход прервал разговор.
- Боже упаси! - ответил Гвоздицкий. - Посиди минутку, сейчас я буду к твоим услугам.
И он снова обернулся к стоящему у порога субъекту.
- Налоги, разумеется, не уплачены?
- Само собой, сударь! - ответил субъект.
- Нужно узнать сумму и тотчас заплатить, - говорил финансист. - Надо также нанять людей для разборки дома и нивеллировки участка… А это - на похороны!..
И он подал незнакомцу тридцать рублей.
- Слушаю, сударь. А как же будет с ним? - спросил субъект, делая ударение на последнем слове.
- Ну, как?.. Это же совершенная руина, надо подумать о помещении его в богадельню. А пока накормить, приодеть немного, а прежде всего выкупать, он, наверно, уже с год не мылся… - ответил Гвоздицкий.
- Простите, сударь, а как с ребенком?
- Ребенка, Гжибович, ты сейчас же отдашь в приют. Он, кажется, болен, и его ни минуты нельзя оставить в этой сырости. Вот записка!
Субъект взял записку и, отвешивая униженные поклоны, исчез за дверью.
Страшное и странное явление! У Густава, слушавшего этот разговор, снова болезненно забилось сердце, но, не желая пугать дядюшку и вместе с тем стремясь рассеять тяжелые мысли, он спросил.
- Что это за планы вы рассматриваете, дядюшка?
- Халупу ставим, дитя мое.
- Себе?
- Тебе.
- О дядюшка! - воскликнул художник. - Право, я не стою стольких благодеяний!..
Гвоздицкий зорко глянул ему в глаза, но, увидев в них слезы, отвернулся и буркнул:
- Э, плакса ты!..
И вышел в зал. Вольский последовал за ним.
Нескольких секунд достаточно было, чтобы успокоить этих сильных людей, хотя у одного из них началась сердечная болезнь вчера, а у другого - уже двадцать пять лет назад.
- У меня к тебе просьба, дорогой дядюшка, - начал Густав.
- Слушаю тебя.
- Есть тут в городе кружок честных чудаков, совещающихся о том, как бы им осчастливить человечество. Так вот, не согласишься ли ты с ними познакомиться?
- Нет.
- А почему? - спросил Вольский, глядя ему в глаза.
- Потому что я не принадлежу к добрым чудакам и не собираюсь осчастливить человечество.
- Ты там очень пригодился бы, дядюшка, поверь.
- Ничего не выйдет! - решительно ответил Гвоздицкий.
- Тогда ты, может быть, согласишься по крайней мере сделать визит старому Пёлуновичу?
- Я уже сказал тебе, что сделаю, но через год.
- Но почему не теперь? - настаивал Густав.
Дядюшка принялся грызть ногти, что всегда означало у него неудовольствие, потом сказал:
- Дитя мое! Дела, которые я веду, не позволяют мне разыгрывать светского человека, поэтому я не завожу знакомства. За какой-нибудь год я закончу дела, изыму свои капиталы и тогда буду к твоим услугам…
Вольский понял, что этот предмет можно считать исчерпанным; он переменил разговор и небрежно спросил:
- Скажи-ка, дядюшка, в самом ли деле велико твое состояние?
Гвоздицкий задумался и сказал:
- Говоря между нами, не знаю; но все же мне кажется, что несколько миллионов у тебя есть.
- То есть как это понимать - у меня?
- Так и понимать, что у тебя, как мне еще это сказать?
- А у тебя, дядюшка, что?
- У меня? Ты.
В прихожей раздался звонок, и минуту спустя лакей доложил:
- Пан Домбровский.
В зал вошел молодой, красивый человек, все повадки которого обличали помещика.
Густав бросился ему навстречу и, представив его дядюшке как своего старого друга, сказал:
- Разрешите мне, господа, принимая во внимание, что у дядюшки как у человека делового никогда нет времени, сразу приступить к делу.
- Просим! - сказал Гвоздицкий.
Вновь прибывший смутился.
- Дорогой дядюшка! - продолжал Густав. - У Домбровского сгорела усадьба, и он нуждается в деньгах…
- Гуцек! - укоризненно воскликнул гость.
- Сколько? - спросил дядюшка.
- Около пятидесяти тысяч…
- Ты меня ставишь в неловкое положение, - шептал гость.
- Когда? - снова спросил дядюшка.
- Да хоть сейчас, - ответил, смеясь, Вольский.
- В два часа буду готов к вашим услугам, - сказал гостю Гвоздицкий и встал, намереваясь выйти.
- Сударь! - воскликнул растроганный гость. - Я вам чрезвычайно обязан… но… на каких же условиях…
- Ты что, собираешься нам проценты платить? - весело спросил Густав.
- Но, Гуцек, не могу же я…
- Что это, Густав! - не менее весело сказал Гвоздицкий. - Неужели ты хочешь сделать своему другу подарок, которого он не сможет принять?
И, обращаясь к Домбровскому, он прибавил: