- Однажды, - продолжала старуха, - было, может, часов девять вечера, смотрю, входят в сени каких-то двое с ребенком на руках. А это и был наш барин с сестрой и ее мальчиком на руках. Оборванные, озябшие… страсть, говорю вам!.. Наш барин и говорит… вот как сейчас слышу: "Люди добрые, дайте нам что-нибудь перекусить и где обогреться, а то у меня сестра с ребенком кончаются…" А пьяные гости давай смеяться, давай водкой их поить, а нет того, чтобы поесть дать… Ну, что вам сказать, и получаса не прошло, как женщина бух на землю! и ни рукой, ни ногой…
- Ай-ва!.. - шепнул еврей.
- Жалко мне их стало, я, значит, взяла да и отвела их обоих в коровник. Надоила тайком немного молока и напоила мальчика; женщина-то уже не могла пить, а барин не хотел ничего и в рот взять. На другой день прихожу я в коровник, а они спят. Бужу его… он едва на ноги встал; будим ее, глядим, а она уж мертвая… Умерла!
Еврей внимательно слушал.
- Как увидел это барин, как начал он плакать, так, говорю вам, прямо как зверь ревел, и все сестру целовал… Сбежались Гоффы, подмастерья ихние, ученики, а он давай их проклинать, давай жаловаться, что они у него сестру убили. А они на него! И давай кричать, что он сам ее убил, а на них сваливает. Кончилось тем, что собрался суд, покойницу похоронили, а наш барин с мальчиком пошли дальше куда глаза глядят.
- Ну, а как же он вас потом встретил, Мацеёва? - спросил Юдка.
- Искал меня, вот и встретил; прости ему, господи, все горе человеческое. Встретились мы что-то уж лет шесть спустя. Он меня сразу же узнал, а жил-то он уже здесь, вот и взял меня к себе, и еще такие слова мне сказал: "Ты дала моему мальчику ночлег в коровнике на одну ночь, а, я тебе дам приют на всю жизнь. Ты дала ему ложку молока, а я тебе дам кусок хлеба до самой смерти". Ну вот, с тех пор и живу у него; оно бы и хорошо мне было, - прибавила она еще тише, - кабы не эти слезы людские…
- Да, беда теперь Гоффу, - вставил Юдка и, помолчав, спросил: - А молодого барина видели?
- Как же не видела, только давно уже, он все за границей сидит.
- Вернулся, вот уж с неделю, как вернулся.
- Вернулся?
- И теперь господин будет на Гоффовой земле для него дворец ставить.
- Что ж! - сказала женщина. - Мальчик стоит дворца: и тебе добрый, и умный, и красивый. Хоть бы из него толк вышел!
- Старик его очень любит; это он для него все копит деньги, хоть и не говорит ему.
- Что деньги! За него он в куски изрубить себя дал бы…
Она не кончила, потому что в это мгновение двери соседней комнаты приоткрылись, и из них вышел Гофф. Волосы его были в беспорядке, безумные глаза неподвижно смотрели в одну точку.
Теребя в руках шапку, он быстро прошел через комнату. Еврей и старуха с ужасом, словно на привидение, смотрели на него, потом прислушались к звуку его шагов на лестнице и, наконец, движимые одним и тем же чувством, бросились к окну, чтобы еще раз взглянуть вслед уходящему.
- Без шапки идет! - шепнула Мацеёва.
- Пришел там Юдка? - раздался сухой голос из другой комнаты.
Еврей вздрогнул:
- Я здесь, хозяин!
И, согнувшись в три погибели, он переступил порог, чтобы предстать перед человеком, который после рассказа Мацеёвой стал в его глазах еще могущественнее и страшнее, чем до сих пор.
Глава седьмая
Паук и муха
В комнате, куда вошел Юдка, кроме нескольких крепко сбитых шкафов, маленького столика и нескольких стульев, ничего не было, и - что еще удивительней - никого не было. Несмотря на это, еврей поклонился стене напротив двери и остановился в ожидании.
- Ну, что там слышно? - спросил вдруг прежний голос. Он донесся из маленького оконца в стене, в котором тут же появилось пожелтевшее лицо и синие очки.
- Я принес деньги за керосин, - ответил Юдка.
- Все?
- Все. Триста пятнадцать рублей.
- С трехсот рублей - шесть рублей, с пятнадцати рублей - тридцать копеек, это тебе, - бормотал голос. - Значит, мне следует триста восемь рублей семьдесят копеек. Дальше?
- Лавочница с Сольца уже умерла, - шепнул еврей.
- Царствие небесное!.. Надо на ее место посадить эту Веронику с Врублей улицы.
- После той осталось двое детей…
- Я сказал, что надо посадить Веронику… Торговля стоять не может… Дальше?
- Дело с волами покончено.
- Заработали мы что-нибудь?
- Немного: шестьдесят три рубля.
- С пятидесяти рублей - рубль, с тринадцати рублей - двадцать шесть копеек… это тебе. Мне следует шестьдесят один рубль, семьдесят четыре копейки. Дальше?
- Еще процентов принес девять рублей пятнадцать копеек.
- Должно быть пятнадцать рублей.
- Не отдают.
- Будешь сам платить… Да! А с этой кладовщицей кончено?
- Был судебный пристав, но, видно, получил хабар и ничего не сделал.
- У кого он занимает? - продолжал допрашивать голос в оконце.
- У Абрамки, у Миллерихи…
- Скажи им, что если судебный пристав не покончит с кладовщицей, то они мне заплатят убытки. Понимаешь?
- Как не понять? - отвечал еврей, почесывая затылок.
- Ах да! Сходишь в полицию с этими золотыми часами, которые заложил вчера старик. Это краденые часы… Нужно дать знать.
- Зачем давать знать? - закричал в ужасе Юдка. - Только потеряете пятьдесят рублей… Лучше я перекуплю у вас и дам вам сорок, все равно вы еще заработаете…
- Сходишь в полицию…
- Как это можно такое дело из рук выпускать? - пробормотал еврей.
- Кто не может устоять перед соблазном, падет и будет отвержен богом. Сходи в полицию.
В это мгновение в дверь постучали.
- Выйди, Юдка, к Мацеёвой и подожди там. Кто-то идет…
Спустя минуту место Юдки в дверях заняла какая-то бедно одетая женщина с узлом в руках.
- Слава Иисусу Христу…
- Во веки веков, аминь! - ответил человек в оконце, набожно склонив голову. - Что вам угодно?
- Пришла просить у вашей милости три рубля, - ответила, кланяясь, женщина.
- А что это за узелок?
- Салоп, ваша милость. Заплатили мы за него, вот два года будет, одиннадцать рублей и полкварты водки…
- Покажите!
Женщина приблизилась. Человек в синих очках тотчас исчез из оконца вместе с салопом.
- Гм! Гм! Недурное дельце, нечего сказать… Мех съеден молью, верх изношен… Вы что ж думаете, у меня склад старья?
Женщина молчала.
- Дам вам два рубля, а через месяц вернете два рубля шестьдесят копеек, а не то продам салоп. Это лохмотья, дольше их держать нельзя… Согласны?
- Да ведь как не согласиться, ничего не поделаешь.
- Ваше имя, фамилия и номер дома.
Женщина продиктовала свой адрес и вскоре покинула комнату, унося два рубля.
- Юдка! - крикнул человек из оконца.
Дверь скрипнула, но вместо Юдки на пороге появился элегантно одетый юноша.
- Ах, это вы, сударь! Предчувствовала моя душа, предугадывала ваше посещение…
- А приготовила ваша душа мои двести рублей? - с улыбкой спросил денди.
- А вы, сударь, расписочку принесли? - тем же тоном ответил владелец синих очков.
Юноша смутился.
- Видите ли… Принести-то я принес, но без… подписи отца, которого я… вот честное слово, с утра не могу…
Оконце опустело, и мгновение спустя юноша услышал:
- "Сколь набожно чтится память благословенного Прандоты, столь же с незапамятных времен были в большом почете у верующих и изображения его. Мы читали…"
- Вы издеваетесь надо мной! - закричал возмущенный щеголь.
- Нет, сударь! Я лишь читаю житие благословенного Прандоты.
- Но мне немедленно нужны деньги!
- А мне подпись вашего отца… "Мы читали в вышеприведенном описании посещения епископа Задзика, что архидиакон Кретковский…"
- Где же я вам возьму ее? - раздраженно спросил юноша.
- Где?.. Откуда я знаю! Может, у вас в кармане есть другой вексель с подписью уважаемого папы. Откуда мне знать?
Юноша раз-другой прошелся по комнате.
- Там лежит перо, - говорил голос из-за стены. - Я ничего не вижу, ничего не слышу!.. "Что архидиакон Кретковский пожертвовал новый образ благословенного Прандоты, однако оного в указанном месте, над алтарем святых апостолов Петра и Павла, уже нет…"
Между тем франт подошел к столу и, быстро подписав вексель, сказал сдавленным голосом:
- Вот! Я сам его подписал… Полагаю, это достаточная гарантия?
Набожный старец приблизился к оконцу и взял бумагу.
- Прекрасно, прекрасно! Пятьсот рублей серебром к первому января… Прекрасно! Мелкими угодно получить, сударь, или…
- Все равно какими - лишь бы поскорей!..
- Лишь бы поскорей! Ах, эта молодежь, как она нетерпелива! Пожалуйста!.. Сто я двести… Не забудьте… К новому году!
- Всего хорошего, ростовщик! - буркнул щеголь, схватив две сторублевые бумажки.
- До свиданья, червонный валет! - спокойно ответил желтый человечек, пряча вексель.
Между тем юношу сменил Юдка.
- Да, что это я хотел тебе сказать? - начал ростовщик. - Ага! Так вот тебе, Юдка, эти часы и сегодня же иди в полицию.
- Не раздумали, хозяин? - ответил еврей, взвешивая на руке действительно превосходные часы. - Так и быть, я уж дам за них все пятьдесят.
- Довольно!.. Считай деньги. Мне следует триста семьдесят девять рублей без трех копеек.
Начались расчеты, закончив которые, ростовщик сказал:
- Можешь идти. Завтра будь здесь к восьми часам утра, я не смогу быть несколько дней. Да, вот еще что: предупреди там, чтобы не смели ничего покупать у Гоффа, пусть хоть за полцены отдает.
- А если купят?