Фолкнер Уильям Катберт - Когда я умирала стр 14.

- Джул с конем своим идет, - говорит Дарл. - Почему ты за мула боишься, Вернон?

- Замолчи, Дарл, - говорит Кеш. - И ты, Джул, оба замолчите.

- Мой мул в воду не пойдет, - говорю я.

ДАРЛ

Он сидит на коне, свирепо глядя на Вернона, лицо у него покраснело от подбородка до корней волос, глаза светлые, жесткие. В то лето, когда ему было пятнадцать лет, у него сделалась спячка. Однажды утром я пошел кормить мулов и увидел, что коровы еще не выгнаны; потом услышал, что папа вернулся к дому и зовет его. Когда мы возвращались завтракать, он прошел мимо нас с молочными ведрами, спотыкаясь, как пьяный, а когда мы запрягли мулов и выехали в поле, он только доил. Мы поехали без него, а он и через час не появился. Днем Дюи Дэлл принесла нам есть, и папа отправил ее искать Джула. Его нашли в хлеву: он спал, сидя на табуретке.

После этого папа стал приходить по утрам и будить его. Джул засыпал над ужином, а после сразу шел спать, и, когда я ложился в постель, он лежал там как мертвый. И все равно папе приходилось будить его по утрам. Джул поднимался, но ничего не соображал: молча выслушивал папины упреки и жалобы, брал молочные ведра и шел в хлев; однажды я его там застал: он спал, привалившись головой к боку коровы, под выменем стояло наполовину полное ведро, а руки у него висели, в молоке до запястий.

После этого доить стала Дюи Делл. Он по-прежнему поднимался, когда папа его будил, делал, что мы ему велели, - как опоенный, и старался словно бы, и сам недоумевал.

- Ты захворал? - спрашивала мама. - Тебе нездоровится?

- Нет, - отвечал Джул. - Я здоров.

- Обленился просто, отца из себя выводит, - говорил папа, а Джул стоял и будто спал на ногах. - Так, что ли? - будил Джула, требовал ответа.

- Нет, - отвечал Джул.

- Отдохни сегодня, посиди дома, - говорила мама.

- Когда вся низина еще не вспахана? - говорил папа. - Коли не хвораешь, так что с тобой?

- Ничего. Здоров я.

- Ничего? - говорил папа. - Да ты сейчас стоя спишь.

- Нет. Здоров я.

- Я хочу, чтобы он сегодня посидел дома, - говорила мать.

А папа:

- Он мне нужен. Спасибо, если все-то управимся.

- Придется вам с Кешем и Дарлом налечь, - говорила мама. - Я хочу, чтобы он посидел дома.

А он отказывался: "Я здоров", - и шел с нами. Но он не был здоров. Это все видели. Он худел, и я замечал, что он засыпает с мотыгой; видел, как мотыга движется все тише и тише, поднимается все ниже и ниже, а потом совсем замрет, и он, опершись на нее, тоже застынет в жарком мареве.

Мама хотела позвать доктора, но папа не хотел понапрасну тратить деньги, а Джул в самом деле был на вид здоров - если не считать худобы и того, что засыпал на каждом шагу. Ел он хорошо - только мог заснуть над тарелкой, не донеся хлеб до рта, и дожевывал во сне. Божился, что здоров.

Доить за него мама пристроила Дюи Дэлл, - как-то платила ей, - и домашнюю работу, которую он делал до ужина, тоже переложила на Дюи Дэлл и Вардамана. А когда не было папы, делала сама. Она готовила ему особую еду и прятала для него. Так я узнал, что Адди Бандрен может таиться, а ведь она нас всегда учила: обман это такая штука, что там, где он завелся, ничто уже не покажется чересчур плохим или чересчур важным - даже бедность. Случалось, когда я приходил спать, она сидела в темноте возле спавшего Джула. Я знал, что она проклинает себя за обман и проклинает Джула за такую любовь к нему, из-за которой должна заниматься обманом.

Однажды ночью она заболела, и, когда я пошел в сарай, чтобы запрячь мулов и ехать к Таллу, я не мог найти фонарь. Я вспомнил, что прошлым вечером видел его на гвозде, а теперь он куда-то делся. Я запряг в темноте, - была полночь, - поехал и на рассвете вернулся с миссис Талл. Фонарь - на месте, висит на гвозде, где я давеча искал его. А потом, как-то утром, перед восходом солнца Дюи Дэлл доила коров, и в хлев вошел Джул, - вошел через дыру в задней стенке, с фонарем в руке.

Я сказал Кешу, и мы с Кешем посмотрели друг на друга.

- Гон у него, - сказал Кеш.

- Ладно. А зачем фонарь-то? Да еще каждую ночь. Как тут не отощать? Ты ему что-нибудь скажешь?

- Без толку, - ответил Кеш.

- А от шлянья его тоже не будет толку.

- Знаю. Но он должен сам это понять. Дай срок, сам сообразит, что никуда оно не денется, что завтра будет не меньше, чем сегодня, - и он опамятуется. Я бы никому не говорил.

- Ага. И я Дюи Дэлл сказал, чтобы не говорила.

Маме хотя бы.

- Да. Не надо маме.

Тогда все это мне стало казаться потешным: и что он такой смущенный и старательный, что ходит как лунатик и отощал до невозможности, и что считает себя таким хитрецом. Мне любопытно было, кто девушка. Я перебирал всех, кого знал, но так и не смог догадаться.

- Никакая не девушка, - сказал Кеш. - Там замужняя женщина. Больно лиха да вынослива для девушки. Это мне и не нравится.

- Почему? - спросил я. - Для него безопасней, чем девушка. Рассудительней.

Он поглядел на меня; глаза его нащупывали, и слова нащупывали то, что он хотел выразить:

- Не всегда безопасная вещь в нашей жизни - это…

- Хочешь сказать, безопасное - не всегда самое лучшее?

- Вот, лучшее, - сказал он и опять стал подбирать слова. - Это не самое лучшее, не самое хорошее для него… Молодой парень. Противно видеть… когда вязнут в чьей-то чужой трясине… - Он вот что пытался сказать. Если есть что-то новое, крепкое, ясное, там должно быть что-то получше, чем просто безопасность: безопасные дела - это такие дела, которыми люди занимались так давно, что они поистерлись и растеряли то, что позволяет человеку сказать: до меня такого никогда не делали и никогда не сделают.

Мы никому не рассказывали, даже после того, как он стал появляться на поле рядом с нами, не зайдя домой, и брался за работу с таким видом, будто всю ночь пролежал у себя в постели. За завтраком он говорил маме, что не хочет есть или что уже поел хлеба, пока запрягал. Но мы-то с Кешем знали, что в такие ночи он вообще не бывал дома и на поле к нам выходил прямо из лесу. И все-таки мы не рассказывали. Лето шло к концу; ночи станут холодными, и, если не он, так она скажет: шабаш.

Настала осень, долгие ночи, но все продолжалось, с той только разницей, что по утрам он лежал в постели, и поднимал его папа - такого же обалделого.

- Ну и выносливая, - сказал я Кешу. - Я ей удивлялся, а теперь прямо уважаю.

- Это не женщина.

- Все-то ты знаешь, - сказал я. А он наблюдал за моим лицом. - Кто же тогда?

- А вот это я и собираюсь узнать.

- Можешь таскаться за ним всю ночь по лесу, если хочешь. Я не хочу.

- Я за ним не таскаюсь, - он сказал.

- А как это называется?

- Я за ним не таскаюсь. Я по-другому хочу.

И вот через несколько дней я услышал, как Джул встал с постели и вылез в окно, а потом услышал, как Кеш встал и вылез за ним. Утром я пошел в сарай, а Кеш уже там, мулы накормлены, и он помогает Дюи Дэлл доить. И когда я увидел его, я понял, что он все узнал. Я заметил, что он иногда странно поглядывает на Джула, как будто, узнавши, куда ходит Джул и чем занимается, он только тут и задумался всерьез. А посматривал он без тревоги; такой взгляд я замечал у него, когда он делал за Джула какую-то работу по дому, про которую папа думал, что ее делает Джул, а мама думала, что делает Дюи Дэлл. И я ни о чем не спросил его - надеялся, что, переваривши это, он сам мне скажет. А он так и не сказал.

Однажды утром - в ноябре, через пять месяцев после того, как это началось, - Джула в постели не оказалось, и в поле он к нам не пришел. Вот тут только мама и начала понимать, что происходит. Она послала Вардамана искать Джула, а немного погодя пришла к нам сама. Как будто, пока обман шел тихо-мирно, мы все позволяли себя обманывать, соучаствовали по неведению, а может, по трусости, потому что все люди трусы и всякое коварство им больше по сердцу - ведь видимость у него нежная. А теперь мы все - будто телепатически согласившись признаться в своем страхе - сбросили с себя лукавство, словно одеяло на кровати, и сели голенькие, глядя друг на друга и говоря: "Вот она, правда. Он не пришел домой. С ним что-то случилось. И мы это допустили".

А потом увидели его. Он появился у канавы и повернул к нам, напрямик, через поле, - верхом. Грива и хвост у коня развевались, словно в движении они разметывали пятнистый узор шкуры; казалось, он едет на большой вертушке, с какими бегают дети, - без седла, с веревочной уздечкой и непокрытой головой. Конь происходил от тех техасских лошадок, которых завез сюда двадцать пять лет назад Флем Снопс и распродал по два доллара за голову - поймать свою сумел только Лон Квик, но подарить потом никому уже не сумел, так что кровь ее сохранилась.

Джул подскакал к нам и остановился, сжав пятками ребра коня, а конь плясал и вертелся так, как будто форма гривы, хвоста и пятен на шкуре не имела никакого отношения к мясному и костяному содержимому; Джул сидел и смотрел на нас.

- Где ты взял лошадь? - спросил папа.

- Купил. У мистера Квика.

- Купил? На что? Под мое слово купил?

- На свои деньги, - сказал Джул. - Я их заработал. Можешь не волноваться.

- Джул, - сказала мама. - Джул.

- Все правильно, - сказал Кеш. - Деньги он заработал. Расчистил шестнадцать гектаров новой земли у Квика - те, что он разметил прошлой весной. Один работал, по ночам, с фонарем. Я его видел. Так что конь никому, кроме Джула, ничего не стоил. По-моему, нам не из-за чего волноваться.

- Джул, - сказала мама. - Джул… - Потом она сказала: - Сейчас же иди домой и ложись спать.