- Будет сделано.
Лес снова затих.
Никандров сорвал с плеч погоны, с груди кресты. Заботливо завязал их в платочек, спрятал в карман брюк.
- Снимите погоны. Красные их ненавидят.
Рота была выстроена. Никандров отсчитал двадцать шагов - оказалось, рядом с Прохоровым.
- Оружие сюда!
Гимназисты один за другим бросали винтовки, боясь взглянуть на потемневшее, вспухшее, усеянное насекомыми лицо.
К винтовкам присоединились три легких и два тяжелых пулемета.
- Мы готовы.
- Я иду. Не шевелись!
Сто пятнадцать пар глаз уставились в лес. Ждали чего-то сверхъестественного, необычного, но вышел - человек. Под незастегнутым пиджаком синяя - такая привычная, такая обыкновенная - рубаха. Подошел к Никандрову, остановился, поймал неспокойные, бегающие глаза Ни-кандрова.
- Ты фельдфебель?
У пришедшего в глазах такой покой, что Никандров, вытянувшись, приложил руку к фуражке.
- Так точно, ваше...
- Не надо! Напрасно я тебя, сволочь, пощадил!
Отошел, сел на груду оружия. Сто пятнадцать пар глаз
следили за каждым его движением.
- Выходите!
. Пришедший кричал лесу в рог из березовой коры.
- Выходите! - откликнулся лес.
Пришли еще двое, каждый со своей стороны; один из них с ручным пулеметом.
- Только? - спросил Никандров, покусывая губы.
- Разве недостаточно? - зажмурив глаза, улыбнулся человек с березовым рогом. - Где другие, спрашиваю я!
Свистун засмеялся, помахал рогом в сторону сосен.
- Тьфу, дьявол! - Никандров перекрестился. - Только трое вас было?
- Трое, - еще улыбался рот, а ручной пулемет зорко следил за Никандровым.
- Посмотрите сами, что это за солдаты. Разве с такими воевать можно? - пытался оправдаться задетый за живое Никандров.
Свистун засмеялся.
- Ишь какой злой старик!
Никандров замолчал, ворча что-то непонятное в бороду.
- Этот тоже убит? - указал Свистун рукой на гимназиста.
- Убит...- проворчал Никандров.
Свистун встал, пошевелил каблуком голову Прохорова.
- Их надо похоронить. Шевелись, старина, вечер близится. Только сапоги с убитых снимите... Пригодятся.
Похороны шли медленно: пришлось рубить корни, рыть короткими ручными лопатками. Партизаны тем временем складывали оружие на телегу. Когда убитых зарыли, начало уже смеркаться.
- Ну, старик, можешь со своими мальчишками шагать назад,- сказал Свистун. - Впрочем... Нет, нет, подождите!.. Я еще хочу вам кое-что сказать. Вы еще молоды. Может быть, ваши сердца еще не обросли жиром. Слушайте.
То, что говорил Свистун, было какое-то особенное, неслыханное, больно захватывающее.
- Обещаем!.. - раздалось из ста пятнадцати глоток.- Обещаем!.. Больше не будем воевать!
И сразу военная одежда на незрелых плечах гимназистов стала широкой, чужой.
Молчал только Никандров... Потупив глаза, он о чем-то думал.
- Нам нужны винтовки, - сказал он угрюмо, когда смолкли крики.- Сами знаете: в лесу - волки... без оружия идти не можем.
Свистун подумал.
- Хорошо, вы получите четыре винтовки. Ну, четверо сюда!.. Ты, старик, не ходи. Старому волку не давайте.
Сначала рота шагала спокойно. Никандров шел сзади, надутый, тихий. Но вдруг неожиданно, как воробьи с проволоки, сорвались с места передние ряды, бросились бежать, за ними - другие. Бежали все. Те, у кого ноги были стерты, не поспевали, плакали, кричали.
Бежали долго, не останавливаясь, в паническом страхе. Остановились только тогда, когда от бега дух захватило, ноги одеревенели.
Сгрудились тесной толпой, прижимаясь друг к другу, пугаясь темного леса.
- Где Никандров?
- Дядя Никандров!
- Дядя Никандров!
Дразня, отвечал только лес: *
- А-а-а-а-а-о-о-о-о!
Партизаны, отъехав несколько километров от места стычки, остановились на ночлег.
Вдруг одновременно оба лежавшие у костра и стоявший на страже подняли головы и прислушались. Нет, это не шаги зверя... К костру осторожно приближался человек.
- Кто идет?
- Я... Никандров... фельдфебель.
- Чего ты хочешь?
- Примите меня к себе. Не хочу больше служить барчукам. Черт бы их побрал!
- У тебя оружия нет?
- Нет.
- Подними руки.
Три дула внимательно следили за человеком, приближавшимся к костру.
- Спокойной ночи, старик... Как бы там ни было - победим!
Свистун сразу заснул,'не услышав раздумчивого после минуты молчания сказанного Никандровым: "Да".
Никандров, усталый от пережитого, от тепла костра и от ночи, тоже закрыл глаза, но долго еще слышал и чувствовал окружающее - костер, лес, близость людей.
Лес, стоявший вокруг густой стеной, лес, от которого Никандров отвык за долгие годы службы, снова стал ему понятным, родным, милым...
Ночью, когда взошла луна, у места стычки в лесу меж деревьев долго метались пугливые тени и боялись выйти на дорогу.
Первым вышел на дорогу седой, совсем белый в лунном сиянии волк.
Он задумчиво подполз к черной луже посреди дороги, обнюхал ее, потом сел, поднял голову и протяжно завыл...
В последнее время я начал все чаще думать о смерти. Может быть, потому, что время от времени меня осматривают врачи. Я очень благодарен за такое внимание отзывчивому и милому Наговицыну. Врачи выслушивают мое сердце, считают пульс, щупают печень и кишечник.
Да, кишечник, говорят, у меня плох. Это, вероятно, потому, что я много воевал и, воюя, не слишком вежливо обходился со своим желудком. Мне, оказывается, уже в те дни была нужна диета. Благодарю за совет!
Да и сердце у меня расширено. Это потому, что в великие годы, когда у нас в каждом шве таились тифозные вши, кровь мою сжигал тиф. Это потому, что целыми днями и ночами я сидел верхом на лошади, случалось, спал на соломе, а то и вовсе не спал, бессовестно утомляя свое сердце, и, перегруженный всякими делами, жил вообще вне всяких норм.
Врачи правы. По ночам я иногда чувствую, слышу свое сердце. Работает оно глухо, неровно. Что-то в нем заскакивает, как в усталых, старых часах, готовых остановиться. Сердце сладко замирает, но в мозгу пульсирует, кипит кровь! Конец! Конец! Я сажусь, но боюсь вскрикнуть, чтобы не разбудить своего маленького сына. Так сижу я в кровати, седеющий, жалкий, и прислушиваюсь, не слышно ли в ударах моего сердца тихих, крадущихся шагов смерти.
Я вижу - вам смешно. Вы хотите сказать: какой трус этот человек, которого мы все считаем героем! Вы начинаете сомневаться, можно ли верить тому, что человек этот был смелым в бою и начинаете подозревать, не потерял ли он свои конечности под трамваем или в другой уличной катастрофе.
Вы правы! Смейтесь! С тех пор как я стал спать в кровати, я боюсь смерти. Кровать напоминает мне гроб. По-
этому я иногда стелю на пол пальто и ложусь. Тогда я сплю спокойно, как спал все те годы, когда борцы за революцию еще не смели мечтать о кровати. Мне не жаль расстаться с гробом, именуемым кроватью. Я еще не разучился спать на полу, постелив пальто и подложив под голову локоть.
Умереть в кровати я не хочу. Смерть в кровати слишком торжественна. Вся церемония похорон мне противна. Противен путь в крематорий. Вижу себя в гробу. Моя единственная рука, испещренная, как географическая карта, синими, узловатыми жилами, бессильная и увядшая, лежит на вздувшемся животе,- ему, во всяком случае, следует вздуться от радости, что наступил покой, - этому животу, больному, уставшему переваривать всякие неперевариваемые вещи и терпеть придирки врачей. Мой курносый, простодушный нос заострился. Он сильно вытянулся, точно хочет вдохнуть все запахи цветов, в которых я лежу в первый и в последний раз. Глаза у меня полузакрыты. Волосы на мертвой голове мертвые, тусклые. Я не сомневаюсь, что меня, как старого партизана, проводят с музыкой. Об этом позаботятся друзья. Они торжественно будут стоять вокруг моего гроба, тихо перешептываясь, точно боясь разбудить.
Черт побери эту торжественную церемонию!