Всего за 174.9 руб. Купить полную версию
Потери! Довоенные, фронтовые… Разве это только потери людей? Это потери веры, смысла, правды, заставляющие учиться двуличию, отращивать себе раздвоенный, как у змеи, язык, диктующие необходимость постоянно "менять кожу". И все среди своих! Кто не научился или не захотел этому учиться, либо расстались с жизнью, либо отправились в лагеря и ничем теперь не могут помочь ни себе, ни другим, кроме, пожалуй, собственного примера.
Иногда поглядишь на карту, а параллели и меридианы кажутся нитками "колючки", разделившей страну на зоны. Идешь утром на доклад к наркому по коридорам и гадаешь, глядя в лица встретившихся по дороге: о чем ты думал ночью, какие таблетки или капли глотал, легко ли тебе превозмочь обстоятельства, легко ли играть словами и делать в кабинетах бодряческий вид, легко ли признавать в явной жестокой бессмыслице смысл и значимость? Впрочем, некоторые это делали легко, но с ними Ермаков старался никогда не здороваться за руку. Казалось, что потом руки отмыть уже ни за что не получится, хоть бруском надраивай…
Но не один же он такой, неужели больше никто не думает ночами в комнатах отдыха и в окопах, у станков и в землянках, в квартирах и бараках, в кабинах автомобилей и самолетов? Думают…
Привычный стук будильника показался вдруг тиканьем часового механизма бомбы замедленного действия - какая цепь потянется, если не удастся доказать ложность обвинения в измене? Мало верить или не верить, надо иметь неопровержимые доказательства! Добудут ли их ушедшие за линию фронта разведчики?
Когда же рассвет!? Зима прошла, ночи стали короче, а до света все равно так долго, и устаешь ждать, когда вновь темнота сменится ярким солнцем или по крайней мере наступит хотя бы серенький дождливый день, полный хлопот и забот, готовый загнать вглубь ночные думы - невеселые и страшные. И жена далеко, нет тепла семейного очага, нельзя провести ладонью по теплым мягким волосам дочери, словно черпая в этом прикосновении новые силы. А будильник стучит и стучит по мозгам, и каждый толчок крови вновь отдается болью в кажущемся непомерно большом сердце, тяжело ворочающемся в груди.
Натянув на голову одеяло, Алексей Емельянович постарался, как в детстве, отрешиться от всего, уйти в себя, спрятавшись в тесный мирок согретой теплом тела постели, но не получалось, не давали покоя мысли об улетевших к партизанам Волкове и Семенове, о том, что они смогут узнать там, далеко за линией фронта. А если ничего? Ведь пошли его ребята по дороге без следов…
Сердце перестало тянуть болью, и генерал с облегчением перевернулся на спину, - как же мало надо человеку: перестало болеть, и даже темнота уже не так угнетает, и будильник не действует на нервы. Он горько усмехнулся, поправил подушку и закрыл глаза. Слабо стукнули задетые его рукой наушники, висевшие на спинке кровати - давно вошло в привычку, просыпаясь, слушать сводку Совинформбюро, сопоставляя сообщения по радио с данными оперативных сводок.
Да, жена далеко, уехала еще в сорок первом вместе с дочерью в эвакуацию. Ермаков всегда считал, что ему повезло с семьей - дома его любили, уважали, умели успокоить и ободрить, ни о чем не расспрашивая и делая это как-то очень деликатно и незаметно.
Женился он вскоре после Гражданской, на молоденькой учительнице из Питера. Нравилась она ему своими белоснежными блузками, тяжелым пучком рыжеватых волос, собранных на затылке, прямой и тонкой фигуркой, серьезностью. Пугала, правда, некоторая холодность по отношению к нему - считавшему себя прошедшим все и вся, - лихому рубаке, вдосталь успевшему напахаться клинком и уже командовавшему эскадроном.
Жили в маленькой комнатушке вместе с тещей - сухой и чопорной старухой, педантичной и аккуратной. Тогда она ему казалась старухой, а сейчас он почти одного возраста с покойной матерью своей жены. Как они, бывало, спорили! Однажды он увидел на столе записку - приходил из полка поздно, частенько заполночь, ел и заваливался спать, безбожно уставая и отодвигая небрежно в сторону приготовленные для него женой книги.
"Вы никогда не станете генералом", - написала теща.
И тогда он, обозлясь, через весь клочок бумаги чиркнул ответ синим карандашом: "Нет, буду!"
Слово привык держать, пришлось читать, учиться, долбить проклятые иностранные языки, стиснув зубы, обливаться по ночам ледяной водой, чтобы не заснуть над учебниками, а в голове сидела мысль - другие же смогли, чем я хуже? И смог! Добился всего сам, а еще старался уделить хоть немного времени маленькой дочке, наладить быт при переездах из гарнизона в гарнизон. Потом начал служить в разведке, и теща успела при жизни увидеть на его петлицах генеральские звезды.
Холодность жены? Можно считать, ее и не было - просто он тогда не совсем мог понять свою Веру, принимая за холодность ее стыдливость и природную сдержанность на людях. Став генералом, он прямо сказал жене, что без нее ему не удалось бы достичь высокого звания. Нет, возможно, и дослужился бы, но не так скоро.
Где теперь, когда семья далеко, найти отдых душе, где отыскать для нее тихий уголок ласки, тепла и уюта? Какое счастье, что жена и дочь не поехали перед войной в Ленинград: Вере хотелось побывать в городе своего детства, пожить там у родных во время отпуска, как раз в конце июня сорок первого, после выпуска учащихся из школ - белые ночи, гранит набережных, Эрмитаж…
Может, недоглядели где-то раньше, не приняли всерьез угрозу фашизма? Николай Иванович Бухарин, которого Ермаков знал как редактора "Правды" и всегда считал мягким, обаятельным и высокоинтеллектуальным человеком, еще на ХIII съезде партии в тридцать четвертом году резко выступил против оценки, данной фашизму Сталиным.
Говоря о книгах "Майн кампф" Гитлера и "Будущий путь германской внешней политики" Розенберга, он доказал, что фюрер открыто призывает разбить наше государство, открыто ведет к приобретению мечом якобы необходимой для германского народа территории и тех земель, которыми обладает СССР.
Однако товарищ Сталин не согласился с этой оценкой - он уже перестал слышать голоса дискутирующих с ним, опьяненный победой над Троцким, и торопил приближение нового этапа, когда в его руках сосредоточится неограниченная, неконтролируемая власть, дающая чувство вседозволенности и непогрешимости, когда не перед кем оправдываться за свои действия, когда постепенно превращаешься в живого "Бога" на земле.
От таких мыслей - страшных и жутких в своем провидении, - генералу стало жарко и маятно. И поговорить-то, посоветоваться не с кем! Кому доверишь такие мысли, только подушке, да и то с опаской - разве может вождь трудящихся товарищ Сталин хоть в чем-нибудь, хоть когда-нибудь ошибаться? Нет, лучше держать ночные сомнения при себе.
Но из темноты, как живое, выплыло и встало перед ним лицо Якова Джугашвили на фотографии с немецкой листовки. Обычное дело, когда дети предают идеалы своих отцов, особенно если они видят дальше них и идут вперед, но вот когда отцы предают своих детей?!..
Разве только Яков детище товарища Сталина? А народ, дети блокадного Ленинграда, лежащего в развалинах Сталинграда, задыхающихся под пятой оккупантов областей и республик, рабочие, бойцы Красной армии и флота - разве они все не дети товарища Сталина, как неоднократно писали газеты? Значит, вовремя не предусмотрев, допустив огромные потери людей и территории, он предал всех их? Ведь не послушал же товарищ Сталин мнения Генерального штаба и разведки, предупреждавших, что враг ударит в первую очередь на Москву, а не по областям Украины, как всегда считал вождь до начала войны!
Отбросив одеяло, Ермаков встал босыми ногами на пол, не чувствуя его холода - топили в здании не слишком хорошо, - прошел к столу, взял графин, жадно припал к его горлышку пересохшими, потрескавшимися от внутреннего жара губами и долго пил, ощущая, как вода скатывается по пищеводу и приносит отдохновение воспаленному организму, остужает встрепанные ночным бдением нервы.
Прошлепав босыми ступнями обратно к постели, он с удовольствием забрался в ее тепло, завернулся в одеяло и притих - захотелось вернуться в детство, открыть глаза и увидеть себя на печи в бедной смоленской деревеньке, рядом с братьями и сестрами, сладко посапывающими во сне, свесив светловолосые головенки. Один он уродился темноволосым, в отца. Как хорошо было тогда - ни тебе войны, ни тягостных ночных раздумий, от которых того и гляди откроется язва или получишь инфаркт. Соскочил с печи, сунул за пазуху краюху хлеба и погнал в лес - собирать грибы или ягоды, а то с ребятами на речку, рыбу удить или щупать спрятавшихся раков. Костер в ночи, глухо переступающие копытами лошади, рассказы про леших и вурдалаков…
Нет, не отдаст он так просто командующего фронтом. Не может товарищ Сталин не понять, не проникнуться трагизмом положения, когда над крупным и талантливым военачальником повисает страшное обвинение в измене своему народу, своей армии. Ведь все верят товарищу Сталину, и он должен верить тем, кто сражается на фронтах и трудится в тылу. И прочь, прочь гнать от себя страшные крамольные мыслы!
Если вдруг случится ужасное, постигнет неудача Волкова и Семенова, надо найти другие пути. Впрочем, об этом стоит подумать заранее, не откладывая "на потом", чтобы не метаться в поисках выхода, испытывая жесткий недостаток времени: тридцать суток, отведенные Верховным на проведение секретной операции, неумолимо проходят.
Еще надо обдумать, как поступить с проклятым рапортом о связи майора Волкова с Антониной Сушковой. Вот еще незадача! Угораздило парня влюбиться в самый неподходящий момент и в самую неподходящую девушку. Хотя кто может точно знать в жизни, что подходит, а что нет? Стоит попробовать им помочь, если, конечно, удастся.
Сколько там натикало? Ого, уже четыре. Поспать остается час-полтора, если сможешь заснуть…