Солдат вздрогнул и торопливо поднялся, успев, однако, бережно поставить котелок на землю. Но, поднимаясь, задел его полой шинели и опрокинул. Содержимое вылилось на снег. Не обратив на это внимания, я принялся отчитывать солдата за то, что у него безобразно топорщится шинель, за то, что пряжка съехала на бок, за ботинки, покрытые грязью, и за неправильно накрученные обмотки.
Солдат молчал. Это был уже не молодой человек, из тех, что воюют с самого начала войны, не единожды штопанный полевыми хирургами, мудрый и молчаливый.
Только раз он поднял голову, но и то посмотрел не на меня, а на что-то за моей спиной, где, кажется, в это время ротный старшина заменял желающим старые сапоги на новые…
Кажется, я жалел тогда о том, что рядом нет никого с нашей улицы, что меня не видят мои одноклассники, не видит Любаша…
Довольный собой возвратился я в блиндаж командира полка. Полковник сидел у стола, накрепко сцепив пальцы, и смотрел на меня своим единственным глазом, Но, бог мой! Что это был за взгляд! В нем не было и капли того, что так согрело меня в нашу первую встречу, но зато было осуждение и откровенная неприязнь.
- Ну что, познакомились с личным составом?.
- Так точно. В общих чертах.
Он усмехнулся.
- Ну и как ваше просвещенное мнение?
- По-моему, народ, в основном, неплохой.
- Что ж, и на том спасибо.
- Но людям не хватает боевой выправки, а следовательно, от этого боевой дух подразделений не может быть достаточно высок.
Полковник смотрел с любопытством.
- И как же вы предлагаете поднимать наш боевой дух?
Я был слишком молод, чтобы заметить насмешку в его словах, и поэтому ответил с горячностью:
- Необходимо регулярно проводить строевые занятия. И чтоб непременно - с песней! Это бодрит. Кстати, я захватил с собой сборник… Извините, товарищ полковник, но здесь многие просто спят среди бела дня! Конечно, во фронтовых условиях заниматься строевой труднее, чем в тылу, я это понимаю, но есть выход.
- Интересно, какой?
- В трехстах метрах отсюда, вот в том лесочке, имеется небольшая полянка…
Полковник одним пальцем почесал подбородок и кивнул:
- Имеется.
- Она укрыта со всех сторон, даже с воздуха. Сосны очень высоки, и заметить поляну с самолета можно, только пролетев прямо над ней. Кроме того, можно выкопать укрытия, Хороша идея?
Полковник смотрел на меня и чему-то улыбался.
- Хороша, - сказал он наконец, - придите ко мне с этой идеей… ну, скажем, через неделю. Тогда поговорим серьезно. А сейчас вы свободны.
Я обиделся и, преувеличенно громко топая сапогами, вышел из благоустроенного блиндажа с дощатым полом. На болотной кочке как раз напротив двери сидел ординарец полковника рядовой Редькин и пришивал черную заплату к своим зеленым штанам. Рядом с ним примостился молодой боец с гармошкой. Вокруг них на снарядных ящиках сидели и лежали человек десять, из которых только у троих не было видно бинтов.
- Почему раненые не отправлены в госпиталь? - спросил я, придавая своему голосу строгость. Гармошка продолжала играть "Дунайские волны". Легкий дым от самокруток не поднимался вверх, как прежде, а висел над головами солдат. Приближалось ненастье.
- Я спрашиваю, почему раненые не отправлены в госпиталь? Кто здесь старший?
- Самый старший здесь теперь я, - сказал Редькин, перекусывая нитку.
- Полковник твой старше, - отозвался один из солдат.
- А вот и врешь, Дмитро, - сказал ординарец, - он с девяностого года, а я с восемьдесят девятого. Его к Фрунзе комиссаром полка направили, а я уже до него там был.
- Тоже комиссаром?
- Да нет, рядовым…
Подошел санитар, устало козырнул мне, взял у кого-то прямо изо рта цигарку, затянулся. Его руки, белый халат, даже шапка были в крови.
- Ну как там наш капитан? - спросили у него.
- Помер ваш капитан, - ответил тот.
Жалобно охнув, замолчала гармонь. Какая-то птица сорвалась с ветки и, крикнув, полетела прочь. На той стороне реки грохнул одинокий выстрел.
- Полчаса, как помер, - сказал санитар. - Доктор говорит, еще удивительно, что вы его живым до лазарета дотащили. Сердце, говорит, хорошее.
- Сердце у него было хорошее, - задумчиво проговорил Дмитро, - доброе было сердце у нашего капитана!
- Я к вам, мужики, с просьбой, - сказал санитар, - табачку надо. Раненых накрошили страсть, а табачку нет. Болтали, будто немцы последнюю дорогу на Смоленск перерезали. Теперь, надо понимать, в окружении мы…
Он снял шапку и обошел всех солдат, а на меня даже не взглянул. Я дал себе слово немедленно научиться курить…
А ненастье приближалось. Сначала повалил снег, потом закрутила метель.
- Быть тебе, Дмитро, нынче же командиром взвода! - сказал вдруг Редькин. - Помяни мое слово!
- Не… - отозвался Дмитро. - Вот товарищ младший лейтенант, надо понимать, будет нашим взводным.
- Ему роту дадут, - сказал Редькин, - это как пить дать. Заместо лейтенанта Хлопова, земля ему пухом…
Они ушли прощаться с капитаном, а я побрел куда глаза глядят. И в одном месте чуть не упал, поскользнувшись на замерзшей лужице разлитого по снегу пшенного супа. Солдат, с которыми я разговаривал утром, здесь не было. На их месте были другие, незнакомые. Под руководством сержанта они копали котлован, - должно быть, для нового блиндажа.
- Послушайте, а где те, что были здесь до вас?
- Вы, наверное, из газеты? - в свою очередь задал вопрос сержант.
- Да нет, не из газеты…
- Все равно обождать придется. К немцам в тыл ушли ваши разведчики. Такая у них работа, товарищ корреспондент.
- Разве они разведчики?
- А вы что же, не знали? - сунулся курносый веснушчатый и живой, как ртуть, солдат.
- Откуда им знать? - заступился сержант. - Они токо-токо прибыли. Прохоров, сбегай на кухню! Мол, из газеты товарищ, так чтоб черпачком-то со дна поддел! Вы тут посидите, товарищ младший лейтенант, он мигом сгоняет!
- Я - мигом! - подтвердил Прохоров, хватая котелок.
- Не нужно, я сыт. По горло…
- Ну как знаете. Отставить, Прохоров, бери лопату… Прохоров, где ты?
Но Прохорова уже не было в траншее.
- От же - сукин сын! - сказал сержант. - До чего легок на ногу!
К вечеру начался артналет, потом пошли танки, за ними пехота. После двух или трех атак наступила передышка, Видимо, немцы ждали подкрепления. В конце дня я зашел на командный пункт и спросил, не вернулись ли разведчики. "Нет, - ответили мне, - не вернулись". Не было их и утром следующего дня.
А потом начались жестокие бои за Смоленск. Полковник, фамилия которого была Бородин, погиб в одном из боев. Часть наша потеряла больше половины личного состава. Как и предсказывал Редькин, мне дали роту.
Затем был госпиталь, потом снова полк, потом снова госпиталь и, наконец, фронтовая газета "За Отчизну".
Долго я не встречал никого, с кем познакомился в сорок втором, и только в самом конце войны под Берлином мне неожиданно повезло: встретился знакомый сержант.
- А я смотрю - и глазам не верю, - хохоча, говорил он, - наш ротный - покойник, царство ему небесное, - по пришпекту топает! Ну, думаю, Иван Гаврилович, допился ты, братец, до зеленых чертей! Ротный твой и росточком пониже этого…
- Брось! Не видишь - каблуки новые подбили!
- …и в плечах пожиже…
- Да у меня шинель на вате!
- …и не курил!
- Вот это верно. Недавно начал.
Он смотрел на меня, как смотрят на живую обезьяну, и сумасшедшая радость билась в каждой жилке его обветренного лица.
- Говорят, до победы самый чуток остался… Неуж правда? Батюшки светы! Мама родная! Ванька Семин- тверской мужик - Адольфа Гитлера в его берлоге дожимает! И живой, вот ведь чудо! Шесть раз в госпиталях валялся, два раза похоронку домой посылали, а он все живой. Везучий, стало быть?
Мой однополчанин был сколь разговорчив, столь и памятлив, Подумав, я решил спросить его о разведчиках… Давно, правда, это было, но вдруг помнит! Оказалось, помнит и это.
- Как же, как же! Я ведь сам для них проход в минном поле делал! Еще Федьку Прохорова тогда убило. А тем ребятам повезло.
- Значит, вернулись?!
- А как же! Хотя, обождите, товарищ старший лейтенант, не все, Одного они все-таки похоронили!
- Которого, не помнишь?
- Да был у них один такой пожилой, с усами… Остальные-то молодежь, а этот - старше. Приметный. И так, говорят, глупо погиб. У самой нашей передовой- шальная пуля, и готов. Награда как раз ему вышла, так семье отослали вместе с похоронкой.
- Как его фамилия? - спросил я, холодея от мысли, что это мог быть тот самый солдат с пшеничными усами.
Сержант добросовестно морщил лоб.
- Хоть убейте, товарищ старший лейтенант, не могу вспомнить! Да на что вам его фамилия? В газету все равно не напишете. Это мы вас сперва за газетчика приняли!
- Вот и второй раз ошибся! Теперь газетчик. Военный корреспондент.
- Понятно. Факт решили осветить? Очерк о разведчиках? Или, может, рассказик? А вы пишите просто: "Человек в шинели". Вернее не придумаешь. Наш покойный комполка товарищ Бородин так говорил. Уважал он нашего брата!
Примечания
1
Я военфельдшер!
2
Господин комендант тут, но он пьян, как сапожник.
3
Это страшнее войны!
4
Немцы.