В молчании он несколько раз прошелся по комнате, часто и сильно затягиваясь папиросой.
- Если не секрет, что же все-таки произошло?
Юзиков пожал плечами.
- Сам толком не знаю, а врать не хочу. Вот выясню до конца, тогда уж…
- Но у тебя есть основания не верить своему бывшему командиру полка?
- Есть!
- А свидетели этого его… проступка имеются?
- Имеются.
Лапин буравил его маленькими сердитыми глазками. Коротко приказал:
- Рассказывай!
Юзиков понимал, что Лапин имеет право не доверять ему, хотя и считал, что Григорий Семенович не мог узнать Овсянина настолько, чтобы стоять за него горой. Скорее всего, Лапину просто не хочется слышать плохое о человеке, с которым сдружился в тяжелое время.
Путаясь в излишних подробностях, Юзиков, как мог, рассказал все, начиная от той самой пыльной дороги, которая снилась ему по ночам, и жестокого боя у моста. Труднее всего достался конец, поскольку именно здесь для него начиналось самое непонятное, и Юзиков уже не раз пожалел, что начал этот разговор.
- Когда мы переплыли Великую, на том берегу нашего полка не было. И дальше… тоже никого не оказалось.
- Совсем никого? - удивился Лапин. - Были же наверное убитые, раненые?
Юзиков упрямо помотал головой.
- Раненых не было, а убитых… Убитый был один. Мой связной Василь Галузя, которого мы так ждали. Костя Лапин его в кустах обнаружил. Подходит ко мне и этак тихо говорит: "Давай, командир, обещанную махру. Первым связного увидел я". Смотрю, в самом деле наш Галузя. Должно быть, шальной пулей. Только вот к кому шел Галузя, когда его смерть подобрала, - от нас к Овсянину или от него - к нам? Трое суток блуждали мы по правому берегу, потом у одной деревни - забыл как она называется - напоролись на немцев. Мотоциклисты и пехота на автомашинах. Я кричу: "Всем за мной!" И - в овраг, а оттуда - к лесу. Немного не успели. У самой опушки выскочили наперерез мотоциклисты. У них пулеметы, у нас винтовки. Кричу: "Бросай гранаты!" Кое-как отбились. Костю ранило, еще двоих убило. Осталось нас четырнадцать. Отсиделись в болоте, покуда стемнело, и пошли искать выход. На какую дорогу ни сунемся - всюду немцы. На этот раз мы долго бродили. С неделю, должно быть. Потом понял я: они на всех тропинках, что из болота ведут, охрану выставили. Вроде как обложили нас. А ребята мои, между прочим, от голода шатаются, почернели. Питались-то грибами да ягодами. Решил я прорваться. В одном месте нашел слабинку… Там у них в пикете полицейские стояли. Молодые еще, должно быть, и не служили никогда. Их человек десять, но у них пулемет. И еще: они на взгорке, а мы перед ними как на блюдце…
- Ну и как же? - спросил нетерпеливо Лапин.
Глаза Юзикова впервые блеснули по-молодому.
- Да уж так! Хитрость, дорогой товарищ! Без нее не было бы и разведки! Значит, так: когда до пикета осталось немного, вскочил я, замахал наганом, а сам говорю своим тихонько: "Вяжите меня, братцы! Ведите к пикету!" Они сначала обалдели вроде, потом сообразили. Навалились на меня скопом. Я, конечно, отбиваюсь, последний патрон в воздух выпалил… Со стороны посмотреть - настоящая драка. Наконец повалили меня ребята, вяжут… Я шепчу: "Как только крикну "Гады!", - режьте их кинжалами!" Подняли они меня. Вперед толкают, раза два по шее съездили. Ну, натурально, ведут комиссара или командира… Полицаи, как суслики, приподнялись, гогочут, матюгаются. Срезать бы их, да у нас патронов нет, а гранатой не докинешь. Подошли мы. Ребята меня вперед толкнули. Упал я. Полицаи ко мне. Обрадовались. Старший меня сапогом в бок… Смотрю, мои ребята стоят вплотную к полицаям. Игнат Бузин даже у кого-то из них закуривает… Чувствую, пора. Только я крикнул: "Гады!" - как ребята мои словно тигры кинулись на полицаев. Минута - и все! Пленных, сам понимаешь, не было… Ну, забрали мы автоматы, пулемет, поели плотно. Дальше уж легче. Вышли к деревне, зашли в домишко. Хозяйка, знать, солдатка, не испугалась. "Бейте, говорит, их, родимые! Они в том конце села в крайней хате у Изотихи стоят. Сейчас, должно, спят. Вечером-то уж больно шумели. Перепились, наверное". - "Сколько их?" - спрашиваю. "Полную машину привезли". Послал я Савушкина с Якимовым узнать. Вернулись, говорят: точно, автомашина грузовая и двое часовых при ней, а боле никого не видно. Пошли мы… Одного часового снял я, другого - Данилов. Тогда, в сорок первом, немцы непуганые были. Диво еще, что двоих оставили. Да… Савушкин сел за руль, остальные в кузов попрыгали. На прощанье мы им пару гранат в окно кинули и подались своих искать.
- Мне не понятно, при чем здесь Овсянин? - не выдержал Лапин.
- А при том, что он был обязан обеспечить наш отход там, на Великой, тем более что сам обещал оставить справа пулеметчиков, слева - минометы Кожевникова. А оказалось, ни тех, ни других. Выкручивайся сам как можешь. Мы свой долг выполнили: продержали немцев, сколько могли!
Оба долго молчали, потом Лапин спросил:
- В боевом донесении ты об этом писал?
- А как же! Только без пользы. Свой полк мы так и не нашли. К чужому пристали. Даже не нашей дивизии А о нашей никто и не слыхивал. Всех, в том числе и меня, в стрелковую роту зачислили. До выяснения… А потом весь полк, в котором мы оказались, перевели на юг. Там я снова разведроту получил. А про Овсянина я, честно говоря, нарочно не вспоминал и ребятам своим наказал, чтоб ни гугу… По Уставу мне не положено критиковать действия начальства. К тому же бои шли тяжелые и не до того было. Вот сейчас хочу с ребятами посоветоваться: то ли бросить все это дело, то ли продолжать и довести до конца.
- А может, лучше поговорить сначала с самим Овсяниным?
Юзиков удивленно вскинул брови.
- Думаешь, и он приехал?
- А почему нет?
- Что ж, если не откажется, то и с ним…
В дверь постучали. Вошел Петухов.
- Насилу нашел вас! Хорошо фамилию запомнил! Что ж, будем знакомы! Петухов.
- Лапин.
Петухов чуть задержал руку Григория Степановича в своей.
- Очень рад! Очень! Ваш друг мне такое рассказывал!..
- Андрей! Это не тот Лапин! - вяло сказал Юзиков и поднялся.
Петухов растерянно переводил глаза с одного на другого. Не розыгрыш ли?
- Так просто я вас не отпущу, - сказал Лапин, доставая коньяк и разливая его в чайные стаканы. - Тот - не тот, какая разница? Все мы советские солдаты, а значит, друзья. Верно я говорю?
Петухов ответил: "Так точно!" Они выпили. Лапин, нюхая апельсиновую корочку, спросил:
- А ты, Ефим Гордеевич, не согласен?
- Отчего ж? Наша дружба - дело святое.
- А правду все-таки будешь искать?
- Если ребята поддержат - будем вместе.
- И за давностью лет не простишь?
- Если не виноват - простим. Друзьями станем. А насчет давности лет… Ты уж меня извини, что я так прямо… Больно много мы прощаем! То за давностью лет, то по доброте душевной, а подлость ведь как пырей! У нее корни знаешь как глубоко сидят! Бывает, конечно, кто и по дурости дров наломает, так ведь с него какой спрос? Дурак - он дурак и есть. Тут спрос с того, кто его поставил на высокий пост. А Овсянин ведь дураком не был. Как же тогда его поступок понимать?
Лапин молчал. Юзиков рассказывал теперь больше Петухову.
- Каких ребят я потерял тогда! Каждый из них стоил целого батальона! Я ж их одного к одному подбирал, как патроны в обойме! Собрал, думал, не разорвать никому вовек!..
Он налил одному себе, выпил, потом обвел всех глазами и, поняв, что пьет один, покраснел.
- Что ж это я? Никогда не бывало…
Лапин, задумчиво вертя в руках пустой стакан, произнес:
- Ты говоришь о том времени, которое от нас пока еще слишком далеко. Дальше, чем война с Наполеоном. Ты говоришь о сорок первом годе. Трудное было время. Но еще труднее о нем рассказывать. Документов сохранилось мало. Свидетелей становится все меньше. И тут уж никто не поможет. Слишком много у них взяла война. А поэтому, Ефим Гордеевич, те, кто остался в живых, должны быть предельно объективными. Ведь каждое их слово в конце концов - история! Вот ты говоришь, виноват Овсянин… А что скажет он сам? Возможному него были какие-то свои причины для такого решения, о которых ты мог и не знать. Может, то, что случилось с твоей ротой, еще не самое страшное. Вспомни: неудачи преследовали нас до самой зимы!
Он долго ходил по комнате, курил одну папиросу за другой.
- Что же касается вашего сто шестьдесят четвертого, то, мне думается, я могу вам кое-чем помочь. В августе или в начале сентября, точно не помню, нашу армию, попавшую в окружение, спас какой-то пехотный полк. Всего один полк! Говорили, что он сам находился в частичном окружении, но сумел внезапным ударом во фланг, опрокинуть немецкую моторизованную дивизию и разорвать кольцо вокруг нас. Было это севернее города Острова. Я хорошо помню потому, что сам через этот коридор эвакуировал раненых. Вот только, какой полк нас выручил, не могу припомнить. Сдается все-таки, сто шестьдесят четвертый!
- А если не он? - быстро спросил Юзиков.
- Тогда откуда в моем госпитале появиться Овсянину? - ответил Лапин. - Ведь мы с ним как раз в это время познакомились.
Помолчали.
- Где он сейчас? - спросил Юзиков.
- Понятия не имею, - ответил Григорий Степанович, - одно знаю наверное: в строй вернуться не мог. Мы отправили его в тыл в тяжелом состоянии.
Юзиков простился, взял пальто, чемодан и спустился вниз к дежурной.
- Больше Лапиных нет, - ответили ему, - и Якимовых нет, и Савушкиных. Обратитесь в другую гостиницу.
Ночь Юзиков провел плохо. Окно его комнаты выходило на людную даже в ночные часы улицу. Мимо на большой скорости проносились машины, громко смеялись девушки, орали транзисторы.