Взбаламученная дождями желтая вода реки тихо плескалась у ног лейтенанта Колесникова. Ради того чтобы до берегов Ловати дошла меньшая часть солдат, большая сложила голову в Непанском болоте и по выходе из него. Прорыв группы Колесникова сквозь густую цепь немецких порядков, наверное, неслыханная дерзость. Но ведь благодаря этой самой дерзости он, Колесников, еще жив и стоит сейчас на берегу Ловати, за которой все: хлеб, патроны, отдых…
Он поймал себя на том, что думает так, словно все самое трудное уже позади… Сняв каску, зачерпнул ею воды и стал пить жадными большими глотками, пока от холода не зашлись зубы. Вода пахла тиной, землей и снегом. Сзади кто-то негромко сказал:
- Позавчера Лёха, кореш мой, от брюшняка помер. В воде, сказывают, такая зараза водится…
Лейтенант поднял голову, взглянул на высокий берег. Наверху, скрытый от его глаз, заканчивался бой. Его гулкое эхо раздавалось в корабельных соснах на той стороне реки. Невдалеке догорали остатки деревянного моста. Стоя по пояс в воде, солдаты связывали бревна и доски обмотками, поясными ремнями, лозой. "Медленно! Ох как медленно идет дело! - сокрушался лейтенант. - Успеть бы хоть раненых переправить!" От Леонтьева дважды прибегал посыльный. Комиссар передавал, что немцы наседают, вот-вот прорвутся к реке, и просил поторопиться. Сбросив шинель, Колесников сам полез в воду помогать бойцам. Наконец первые плоты, нагруженные ранеными, отчалили от берега. Они не доплыли и до середины, когда с берега ударил пулемет. Стало ясно, что Леонтьев отступил. Вскоре на берегу начали появляться его бойцы. Теперь один Митин сдерживал натиск немцев.
Между тем его окружали. Стрельбу и крики он слышал за своей спиной и все чаще посматривал в сторону реки, но Лузгин не появлялся.
- Может, все уже на той стороне? - заметил Мурзаев. Митин не отозвался. Прижатые им к земле немцы приближались ползком. Сержант и его товарищ отступили еще немного. Когда в просветах между деревьями мелькнула вода, они поняли, что отступать больше некуда. Отсюда с высоты было видно, как к противоположному берегу причалили два больших плота, как двигались люди, сгружая раненых.
- А как же мы? - спросил Мурзаев.
- Кому-то надо и горшки мыть, - загадочно ответил Митин. Сейчас он, против обыкновения, не шутил.
Стоя на берегу, Колесников беспокойно оглядывался по сторонам. С обрыва по одному скатывались бойцы, стараясь не смотреть на командира, разувались, готовясь пуститься вплавь.
- Комиссара ждешь? - спросил один. - Навряд ли дождешься. Он первым без команды бросился в воду, даже не сняв сапог. Беспокойство Геннадия усилилось. О Леонтьеве никто ничего толком не знал. В последний раз комиссара видели минут десять назад. Наконец один из бойцов принес и отдал Колесникову партбилет Леонтьева и тощую пачку писем, перевязанную потемневшей от времени веревочкой.
- Трубка еще при нем была, - сказал боец, - да ребята взяли на память…
Наверху слышался пулемет Митина. Сержант бил короткими очередями - у него, по-видимому, - подходили к концу патроны. Вскоре он замолк окончательно.
- Все! Крышка парню! - выдохнул кто-то из бойцов.
Вдоль берега над самой водой прошла огненная трасса, от спаленного моста неслись автоматные очереди.
- Обходят, братцы! Нас обходят!
Нестройной толпой кинулись в воду. Колесников их не удерживал. С ним осталось человек двадцать. Митрохин, стоя по колено в воде, изо всех сил тянул большую связку бревен. За другой конец ее вцепилось трое солдат из отряда Леонтьева. Обстрел с каждой минутой усиливался.
- Чего мы-то стоим? - тихо спросил один из солдат. - Больше, кажись, ждать нечего.
- Нечего, - подтвердили остальные и начали потихоньку подвигаться к воде.
Подбежал мокрый, но радостный Митрохин.
- Порядок, товарищ лейтенант! Уговорил! Сознательные попались мужички. Идемте скорея, а то как бы не увели дредноут-то!
У берега на легкой волне колыхался плотик. Возле него нерешительно топтались "дядьки". Колесников махнул рукой: отчаливайте! Бойцы не поняли, стояли, переглядывались. Тогда лейтенант крикнул громко:
- Отчаливайте!
Митрохин заругался страшно, витиевато и сел на землю.
- Мне - что. Как хотите. Только вплавь не советую. Вода ледяная. - И принялся стягивать сапоги.
В это время Колесников увидел Лузгина. Подобрав полы шинели, солдат скатился с обрыва прямо к ногам лейтенанта, еще издали крикнув:
- Ну что же вы? Там - сержант Митин! Мурзаев там! Пропадают ведь ребята!
Геннадий взглянул вверх, на гребень обрыва, где пули секли голые ветви кустарника, и сказал тому, кто стоял ближе:
- Собери всех, кто остался на берегу.
- Да нету никого! - завопил боец. - Одни мы остались!
- Иди, - повторил Колесников, - там, в лозняке, есть люди. Наверное, плавать не умеют…
Солдат пустился бежать на звуки редких винтовочных выстрелов и через минуту действительно привел бойцов. Увидев лейтенанта, они приободрились, повеселели.
- А мы уж думали, бросили нас командиры…
Колесников объяснил задачу, позвал Митрохина.
Всегда такой послушный ординарец на этот раз даже не повернул головы. Сняв один сапог, он принялся стаскивать другой. Затылок и спина солдата выражали такую явную обиду, что лейтенант невольно рассмеялся.
- Егор Прохорыч! - позвал он. - А, Егор Прохорыч! Вы, никак, вплавь собрались?
- Собрался, - ответил ординарец, - вот только сапог скину.
- Ну что же, не смею задерживать. Скатертью дорога! Только помните, Егор Прохорыч, что сейчас вы совершаете величайшее свинство по отношению к своему лучшему другу!
Сапог в руках Митрохина замер на полпути.
- А я не для себя. Для вас старался. Мне на себя чихать. Плот упустили… А, дьявол, не снимается! Размок…
- За верную вашу службу - мое вам нижайшее… - продолжал лейтенант, кланяясь до земли. - Коли обидел когда - не взыщите.
Хитрый лейтенант хорошо знал своего ординарца. Подметил он одну митрохинскую слабость: не терпел Егор "жалких" слов.
- Вот что, ребята, - сказал Колесников, - не хочу в таком деле приказывать. Разрешаю: плывите, пока есть время, а я тут останусь. У меня тут дела.
Никто не шелохнулся.
- Знаю я ваши дела! - бубнил Митрохин. - Костю Митина хотите выручить? Так знайте: его не спасете и себя погубите! Да его, чай, уж давно в живых нет…
- Прощай, Митроха! - жестко сказал Колесников. - Думалось мне, что и ты - человек, да, видно, ошибся. За мной, товарищи!
Увлекая за собой солдат, Геннадий стал взбираться по крутому обрыву. Так и не успев обуться, Митрохин с трудом поспевал за ними.
СЕРДЦЕ СОЛДАТА
(Повесть)
1
Часу в одиннадцатом вечера Юзиков проснулся от громкого стука в парадное крыльцо. Так стучат, когда у хозяина над головой горит крыша… Разбуженная мужем Капитолина Егоровна, сладко зевая, накинула на плечи шаль, сунула ноги в валенки и вышла в сени, оставив дверь в комнату приоткрытой. Ефим Гордеевич слышал, как она, тихонько ворча, спускалась по лестнице, как скрипели ступени под ее ногами.
Он лежал в темноте и злился: Капитолина Егоровна раз десять переспросит, кто, откуда и по какой надобности пришел, прежде чем откинет щеколду. Такая уж у нее привычка.
Наконец внизу стукнула дверь. Ефим подождал немного, давая жене время подняться наверх, и, не раскрывая глаз, крикнул:
- Мать! Что там?
- Ну чего ты так кричишь? - сказала над самым его ухом Капитолина Егоровна. - Чай, не в лесу!
Ефим Гордеевич устыдился, но виду не подал: жену надо держать в строгости.
- Чего еще там? Сказывай.
- Да… пакет тебе, Ефимушка. Должно, с Москвы. Нарочный принес. Лексей, слышь, Леонидыч своего Ондрюшку прислал.
При слове "пакет" он уже сидел на кровати, а поскольку жена говорила медленно, сильно растягивая слова, то и получилось, что он уже сидел, а она все еще не могла закончить свою речь.
- Ясно, мать! - прервал жену Юзиков. - Пакет давай. Где пакет?
- Вот он, батюшка, вот!
Ефим даже плюнул с досады: до чего же глупа старая!
- Свет! Свет зажги!
- Сейчас, сейчас, не гневайся! - говорила она, шаря рукой совсем не в том месте, где был выключатель. Ефиму стало жаль ее.
- Ну чего ты, глупая, перепугалась? Может, опять орден али медаль какая… Постой-ко! В самом деле, кажись, чтой-то тарахтит!
Наконец под жестяным абажуром вспыхнула лампочка. Посмотрев на конверт, Ефим Гордеевич понял, почему Алексей Сутохин прислал нарочного. Такие письма в Антоново приходили не часто. Вернее, это было даже не письмо, а тоненькая бандероль. На обратном адресе стоял штамп Комитета ветеранов войны.
Ефим Гордеевич, кряхтя, слез с кровати и сам принялся искать ножницы. Разрывать этот конверт, как разрывают письма, ему не хотелось. Руки его дрожали, а в ящиках комода, как назло, попадалось все не то, что надо. Он старался успокоиться и не мог.
Лет пять назад в таком же вот конверте пришло из Москвы извещение о том, что Ефим Гордеевич Юзиков награжден правительственной наградой, орденом Красной Звезды, и может его получить в любое время в районном военном комиссариате. А через день из военкомата пришла повестка, в которой вызывали его ко стольким-то часам в пятницу восьмого числа в райвоенкомат, имея при себе ложку, кружку, полотенце и продуктов сухим пайком на двое суток. За неявку же он несет ответственность по всей строгости закона… Только его фамилия да число были нанесены от руки, все остальное отпечатано.
Беда от такой бумажки была невелика: она пришла после московского извещения, и Юзиков понял: в ней просто кое-что забыли вычеркнуть, однако же в военкомат заторопился.